Прививка от равнодушия

Третью неделю живу под впечатлением. Давно ничего глубже не читала. Каждую страницу перечитываю, отдельные фразы - по несколько раз кряду. "Время колоть лёд" - это книга-исповедь о ценности человеческой жизни, о самой жизни, о потребности помогать. Я часто останавливаюсь, спотыкаясь на отдельных словах, потому что в горле застревает комок, и глаза обжигают не пролившиеся слезы. Со временем мы черствеем, обрастаем шкурой, которую очень сложно пробить. И вот нас уже почти не трогают какие-то истории о брошенных животных или больных людях. Не с нами произошло и ладно... Мы находим себе оправдания, что есть дела гораздо важнее... 

Эта книга заставляет одуматься, увидеть и, наконец, понять, что не у всех внутри все напрочь отмерло и обуглилось. Есть люди, которые будто получили прививку от всеобщего, тотального равнодушия. Каждое слово западает глубоко внутрь тебя, настолько глубоко, что даже дышать трудно. Дико страшна и несправедлива смерть ребенка. А смерть маленького человека, прошедшего через немыслимую боль, ещё страшнее. 

Иногда мне хочется скорее дочитать книгу, чтобы перестать мучаться, чтобы перед глазами не стояли главные герои этого разрывающего душу повествования. Нет, это не Чулпан и Катя Гордеева, а дети, которым помогал фонд. 

Я откладываю книгу и утыкаюсь носом в свои колени. Рядом суетится Кнопа, пытаясь меня успокоить, она корабкается ко мне на руки, удивленно заглядывая в глаза. Я долго сижу не шевелясь, стараясь дышать как можно тише, чтобы слиться с дождем, который барабанит по подоконнику. 

За окном зацветает ирга и ландыши, их сладковатый запах разлит в воздухе, напитанном грозой. Мне хочется свежести и крепкого кофе, а ещё обнять спящего сына, осознавая, что самое большое счастье - здоровье родных людей.

Свои герои

Я люблю букинистические магазинчики. В них особенное настроение и своя атмосфера, будто существуют они вне времени, как бы наблюдая за жизнью сегодняшней. Безмолвные наблюдатели, видавшие многое, но не утратившие интереса к жизни. Обычно, такое отношение к происходящему бывает у глубоких стариков, при этом они не навязывают свою точку зрения, а смотрят на происходящее с некоторой тоской.

В нашем городе с букинистическими магазинами все обстоит не так уж и плохо: два из них всеми правдами и неправдами продолжают существовать. Они не развиваются, но свои постоянные покупатели у них есть - странные и немного чудоковатые люди. Частым гостем одного из таких магазинчиков являюсь и я.

Этот магазин с неприметной дверью затерялся среди более успешных соседей, привлекающих внимание яркими вывесками и обещая молниеносное решение практически любых человеческих потребностей: от покупки свадебного платья до приобретения сверхмощных наушников. Я люблю приоткрывать эту неприметную дверь в мир, наполненный шорохами, немного затхлым запахом старых книг и ощущением поиска несметных интеллектуальных сокровищ. Мои любимые полки книг расположены в самом дальнем углу, туда довольно редко заглядывают книголюбы, может быть от того, что поэзия сейчас крайне не в тренде, особенно классическая. Тем не менее, свои букинистические поиски я начинаю с этого угла, и они неизменно увенчиваются успехом. В очередной свой поход, исследуя книжный развал, я обнаружила небольшую книжицу в скромном, но выразительном переплете – «Борис Пастернак. Cтихотворения», изданную «Молодой гвардией» в 90-е годы.

В тот самый период безвременья и рассредоточения. Удивило еще и то, что предисловие было написано человеком с Алтая, из Бийска. «Вот так встреча», - подумалось мне. Повертев в руках, я обратила внимание на цену – 14 рублей. Четырнадцать! За сотню стихотворений классика, вместивших в себя переживания, откровения, душевные метания, да и едва ли не всю жизнь уникального человека. Тут же мой взгляд упал на соседнюю полку, где растопорщив белые страницы лежал роман Донцовой, вероятно, подарочное издание. Я провела рукой по гладкой обложке и заглянула на последнюю страницу – 300 рублей…

Этот поход в букинистический у меня был особенно удачным. Я купила и Паустовского, и воспоминания Никулина, и книгу о народных промыслах, и Пастернака за смешные 14 рублей. И действительно было бы смешно, если бы не было так грустно…

Выходя из магазина, я запнулась о коробку, стоявшую у двери. Большая картонная коробка, на дне которой беспорядочно лежало несколько книг. Я знала, что книги, которые долго никто не покупает, выкладывают в эту коробку, их может забрать любой желающий и на любые цели. Я обратила внимание на названия: пара книг была посвящена способам экстренного похудения, а еще была книга…революционных стихов Маяковского. Я открыла ее и долго рассматривала рубленные строки, бегущие вразброс по страницам. И было грустно от закатного солнца, от почерневшего январского снега по обочинам дороги, от острого осознания того, что у каждого времени свои герои. И книга одного героя, некогда нобелевского лауреата, стоит 14 рублей, а другого, певца революции, вовсе лежит беспризорная у двери магазина в коробке для мусора…

Январский шепот

Морозы стоят январские, крепкие, трескучие. Вечерами закаты алые, будто диковинная Жар-птица, пролетая по небу, уронила багровые перья.

На Крещение гадали, лили растопленный воск в медный таз со снеговой водой. Диковинные, чудные фигуры доставали занемевшими пальцами. Мне вылилась открытая книга – добрый знак. Книга всегда добро – знание, свет, созидание.

Утрами снегири плотными серо-алыми шариками сидят на ветках рябины. Переговариваются, спорят, поклевывая замерзшие ягоды. Я наблюдаю за ними, сидя у окна с книгой в руках. Кажется, что даже понимаю, о чем они толкуют. Впервые за долгое время я перечитываю вестальную поэзию Татьяны Смертиной. С юных лет не открывала этих страниц, не прикасалась к ним душой. А тут вдруг потянуло, защемило что-то внутри, а потом разгорелось, будто пожар полыхнул. Со Смертиной у меня отношения особенные. Впервые ребенком увидела главы ее «Татьяниного календаря» в «Школьной роман-газете». Что-то подлинно русское, настоящее, сокровенное разбудила во мне ее поэзия. Под впечатлением ходила несколько недель, все казалось, что невидимое – вижу. А каждый новый месяц я стала заглядывать в «Татьянин календарь», в надежде найти сокровенные строки. В поиске своего пути очерствела у меня сердце, все реже я возвращалась к чудным записям сорвижской пророчицы. А тут внезапно запросила душа, и вот читаю ее строки, а внутри, будто подснежники в мороз расцветают.

Вчитайтесь только:

«Шелестят-поют-плачут снега над Россией. Летят синеглазо. Белокосо метут-стелются. Вздыхают домовые, зеленью глаз из углов посверкивают. Вскрикивают подо льдами русалки и стонут лешие. Кокошник зари над лесом сверкает, багрянец льет прямо в лед - алые цветы восходят, алые, засветные! Я алые цветы на белых снегах, в дремучих травах и под водою собирала. Сплела то ли венок, то ли нимб. Сияет он над бровями, пока пишу Вам, милые отроки. А по страницам и строкам летят то снега, то лепестки...». Это из редкой, частично изданной книги «Татьянин календарь». Образно, тонко, лирично…

Под январский шепот ее стихов получились у нас эти фотографии. Не готовились, не продумывали, просто бродили по старой части заснеженного деревянного Барнаула. И получился очень искренний и личный рассказ из нескольких фотозарисовок.

P.S. Больше узнать о Татьяне Смертиной можно на ее Сиреневом сайте (ссылка). Там собрано многое из неизданного. 

Прикосновение к вечности

Недавно в моей жизни случилась странная и невероятно глубокая встреча, прошла неделя, а я все вспоминаю детали и не могу забыть, как в те минуты чувствовала биение собственного сердца, схожее с гулкими ударами колокола.

Начну с предыстории.

Воскресным утром нас с мужем разбудил телефонный звонок. Звонила Юлия, внучка алтайского писателя Марка Юдалевича. В прошлом году Марк Иосифович умер, но осталась его уникальная библиотека, которую родные писателя решили выставить на продажу. Всю библиотеку, мы, конечно, приобрести не в силах (а жаль!), но поискать что-то интересное для нашей личной коллекции мы с мужем были не против. Так состоялась одна из самых важных и интересных встреч под занавес уходящего 2015 года. Это была встреча с … 60-ми годами прошлого века.

Юлия пригласила нас приехать в квартиру деда, что располагается в самом сердце Барнаула – в известном Доме под Шпилем. Именно в этой «сталинке», на третьем этаже много лет прожил легендарный писатель друг Евтушенко, приятель Пастернака и человек, лично знавший возлюбленную адмирала Колчака. Представляете, ПИ-СА-ТЕЛЬ! До сих пор меня поражает, что в Советском Союзе была такая профессия. Человек писал книги по заказу государства, ездил в творческие командировки и на различные писательские собрания…Удивительно!

Поднимаясь по лестнице, я проводила рукой по шершавым перилам, смотрела на выбоины в ступенях и думала – много лет также, как я по этой лестнице проходили известные литераторы и театралы на встречу с Марком Иосифовичем. 

Стоило переступить порог, как я оказалась в 60-х годах прошлого века. Здесь каждая вещь говорила о своем хозяине, каждая мелочь выдавала, что многие годы в этих стенах жил и творил настоящий писатель, собравший невероятную библиотеку. А библиотека и вправду была потрясающая! Книги были везде: на столах, на полках, стеллажах, в шкафах. Большие и маленькие, со «стажем» и современные издания. Каждая книга - целый мир, открываешь и видишь пометки на страницах, сделанные рукой писателя. Такие книги читать гораздо интереснее –что он думал, когда отмечал тот или иной абзац?

Я бродила по комнатам, разбирала завалы книг и находила настоящие сокровища! Были экземпляры с дарственной подписью авторов. Например, известного ученого-садовода и селекционера Лисавенко, или гениального врача-гематолога Баркагана. А еще на форзацах я находила витиеватые печати, указывающие на то, принадлежность к личной библиотеке Марка Юдалевича. 

Это было погружение в эпоху, соприкосновение с вечностью, сопричастность с жизнью человека, который всю свою жизнь занимался писательским трудом. Вся обстановка квартиры дышала временем, мне казалось, что вот-вот на маленькой кухоньке закипит чайник и супруга писателя, заядлая театралка, пригласит нас к столу, разливая настоящий индийский чай в тонкие чашки костяного фарфора. Под ногами скрипели старые половицы, а я все бродила между полок, снимая с них подлинные драгоценности в бумажном эквиваленте. Это было странное ощущение оторванности от времени настоящего и погружение во время минувшее. За окнами также как и десятки лет назад тихо падал снег, узловатая ветка клена неслышно касалась стекла и было похоже, что время остановило свой ход, замерло и смотрит на меня испытующим взглядом, будто вопрошая: «какие тайны ты хочешь узнать?»...Мне мерещилось, что среди растрепанных старых книг я вот-вот найду фотографию прекрасной Анны Тимиревой, возлюбленной Колчака. Ту самую фотографию, которую Анна Васильевна подарила писателю во время встречи. А встреча та началась с того, что Марк Иосифович в архивах нашел неотправленное письмо, адресованное любимой женщине адмирала. Юдалевич снял копию и вот, спустя десятки лет письмо, наполненное не расплескавшейся нежностью и тихой грустью, оказалось в ее руках. Анна Васильевна плакала, читая его и призналась, что «после Саши ей таких подарков никто не делал»…

И меня настолько поразило осознание того факта, что человек, в квартире которого я нахожусь и которому принадлежали все эти вещи, общался с живой легендой, с ниточкой, связующей наше время с царской дореволюционной Россией.

Я думала, что когда-то в этом причудливом доме, наполненном запахом книг и ощущением времени, жил человек с особым восприятием жизни, который все чувствовал иначе – острее и многограннее, таков уж писательский характер. И было грустно и тяжело от того, что после его ухода разоряется его гнездо. Все, что составляло его жизнь, отдается в чужие руки, какие? Чьи?...

Каждая вещь составляла песчинку его жизни. Вот эти тончайшие чашки от Ленинградского фарфорового завода – сколько писателей и людей искусства пили из них чай, находясь в гостях у мэтра? Какие задушевные разговоры, или наоборот горячие литературные споры слышали эти стены этой квартиры? Это было прикосновение к вечности, я оставляла следы своей души в этой комнате, на этих книгах, картинах и фарфоровых чашках. Это было странное откровение, будто это жилище делилось со мной своим настроением и ощущением безысходности. В какой-то момент пришло понимание, что я нахожусь у конечной точки эпохи, которая безвозвратно уходит.

…И все же есть надежда. Надежда на то, что книги из библиотеки писателя будут жить. Он будут жить полноценной жизнью, потому что мы будем их читать, и они займут почетное место на полках нашей библиотеки. Мы будем обсуждать прочитанное на нашей маленькой кухне за чашкой кофе из того самого сервиза, который видел стольких писателей и других замечательных людей. В наших силах дать этим вещам вторую жизнь. Пусть так и будет.

P.S. Мы выкупили два неполных сервиза из почти прозрачного костяного фарфора и несколько десятков удивительных книг, принадлежавших Марку Юдалевичу. И это наш не последний визит в эту квартиру, мы планируем еще приобрести книги из библиотеки Юдалевича. А о приобретенных книгах я расскажу позже.

Более подробно о Марке Юдалевиче можно прочесть здесь, в очень талантливой статье алтайского журналиста (ссылка). 

Осенняя «грамматика любви». Вышитая брошь.

Снег падает на пустые аллеи прозрачного одинокого парка, словно напоминая, что приход зимы неизбежен, в воздухе разлит едва уловимый аромат теплого ванильного печенья. Я пытаюсь догнать и запомнить последние дни уходящей, просачивающейся в небытие, осени. Эти таящие осенние минуты особенно хороши, всякий раз убеждаюсь в этом. Они хрупкие и прохладные, как тонкий лед на маленьких круглых лужицах… 

Я много и подолгу вышиваю, а отложив шитье, перечитываю Бунина. Видимо, в определенном возрасте начинаешь чувствовать иначе то, что когда-то казалось чуждым и недосягаемо сложным. Малая литературная форма, коей являются бунинские рассказы, меня раньше не особенно привлекала. Сейчас все иначе – раз за разом открываю для себя прелесть его слога и глубину наблюдений, красоту мысли и точность воспроизведения. Вот и сейчас, гуляя по пустынному городскому парку, я живо и почти осязаемо представляю темные бунинские аллеи…

Эту круглую и довольно заметную брошь я назвала «Грамматика любви». Что-то непередаваемо ассоциативное с одноименным рассказом родилось в моем воображении, когда был завершен последний стежок. Может быть, тонкие стебельки цветов напомнили мне лаконичные завитки на буквах последнего четверостишия, приведенного автором в окончании рассказа?.. 

Я вышивала эту брошь в вечер, наполненный до краев бунинскими произведениями, под свист осеннего ветра за окнами, под плеск льющегося в тонкую фарфоровую чашку травяного чая, отдающего теплом и воспоминаниями о летней неге. Брошь вышла тонкая, невесомая, похожая на винтажное украшение тех лет. У нее та особая, скрытая красота, которая не читается при первом мимолетном взгляде, а раскрывается только избранным. Я вижу эту брошь в дуэте с темным платьем простого кроя, она – неброский, но значимый акцент в образе, притягательный и лукавый.

Тебе сердца любивших скажут:

«В преданьях сладостных живи!»

И внукам, правнукам покажут

Сию Грамматику Любви.

Осень, книги и заметки на полях

Осень этого года у меня с привкусом ванильного сиропа от кашля, не золотая, как прежде, а прозрачно-свинцовая, как низкое плотное небо, обещающее ранний снег.

Эти дни, наполненные до краев шорохом книжных страниц и ворчанием закипающего чайника, я провожу дома. Осенняя простуда выбила меня из рабочего режима. Бывают такие моменты, когда ты бежишь и не можешь остановиться, а в попытке затормозить, понимаешь, что упадешь и больно ударишься. Осознание этого не позволяет сбавить темп. В таких ситуациях все внутри меня сразу ломается, и я начинаю болеть. Но я благодарный и ответственный больной – соблюдаю все предписания доктора, кроме одного – засиживаюсь до ночи – читаю, читаю, думаю…

Начала читать Дмитрия Лихачева. Его «Письма о прекрасном» заставляют меня ворошить мысли, словно груду опавших листьев. Из самых потаенных глубин души они поднимают самые разные чувства, порождают самые разные размышления, заставляют оборачиваться и смотреть другими глазами на свои собственные поступки. Так много мелочей, о которых в повседневной жизни мы не задумываемся, из-за нехватки времени, из-за лености и пресловутого нежелания что-то замечать, кроме собственных прихотей и желаний. Я люблю, когда книги дают душевную встряску, прочитал и…словно заново увидел привычные явления и события. Иногда я читаю, и мне становится стыдно, что я не правильно живу, что, например, два дня назад я не проявила свою интеллигентность и не стала в …дцатый раз помогать человеку подробными разъяснениями его проблемы. А ведь могла бы…А мне не хочется, потому что для меня это не важно…

Читаю моего любимого Паустовского. Начала «Книгу жизни» и с упоением погружаюсь в его дивный мир, наполненный звуками, запахами, настроениями и неповторимой атмосферой минувшего века. Его язык неспешный, вдумчивый, сюжеты просты и понятны, но вместе с тем наполнены такими точными образами, что они кажутся осязаемыми.

В последнее время часто размышляю о языке, русской литературе, языковом наследии. Какое счастье, что я носитель этого удивительного и неповторимого языка. Даже не представляю, родись я, например, в Великобритании, как бы я читала русскую классику в переводе? Как передать прозрачную красоту Полесья Куприна в переводе? Или, как объяснить строчку Есенина: «Вечер черные брови насопил»?... Но, вместе с тем, есть у меня странная и не совсем понятная мне мечта (не ясно ее происхождение) – хотела бы прочесть Ремарка в подлиннике.

Каждый раз я страдаю, что жизнь проходит мимо меня – столько книг не прочитано, столько сюжетов не вышито, даже сейчас – я не могу просто лежать и болеть, мне хочется непрерывно читать, пополнять свой словарный запас, размышлять, узнавать новых авторов или возвращаться к старым, чтобы вновь и вновь переживать те эмоции с прочтением уже известных произведений. Это беспокойство дает мне возможность двигаться дальше, взрослеть, становиться мудрее и просто расти внутреннее. Растите над собой, работайте над своим содержанием, это так важно, в первую очередь, для самого себя.

Мои Ахматова и Пастернак

Это было на исходе 90-х. Сложное и жесткое время, когда белое и черное смешалось и породило непроглядную серость. И оттого еще более странно понимать, что именно на этот период пришлись самые счастливые годы моего детства. Поистине дети устроены иначе, а может быть, память просто хранит блики счастья и в нужное время подкидывает их в виде воспоминаний…

Я вспомнила об этих событиях случайно, перебирая книги. У меня есть такие экземпляры, которые со мной практически всю мою жизнь – перевожу их с собой с места на место и…перечитываю. Это мой самый дорогой багаж. Бывает так – открываю наугад и начинаю читать страницу за страницей. Среди старожилов моей библиотеки есть два увесистых тома с золочеными буквами на обложках – это Ахматова и Пастернак. История их появления в моей библиотеке не совсем обычна. Пожалуй, об этом и расскажу.

…Медный светильник с желтым стеклянным абажуром наполнял маленькую узкую комнатку приглушенно-теплым светом. Часы в массивной хрустальной оправе показывали начало второго ночи – до утра еще время есть, главное, чтобы мама не заметила полоску света, пробивавшуюся из-под не плотно притворенной двери. Иначе заберет светильник, а читать под одеялом с фонариком – не лучшая затея. Читать по всей ночи мне разрешалось только на выходных, а в остальное время – режим, школу никто не отменял. Мама строгая – нахмурит тонкие брови, попробуй – возрази.

Еще десяток страниц и библиотечная книжка о поэтах Серебряного века будет дочитана. Они, поэты, с их странным укладом жизни и непостижимыми стихами, давно не давали мне покоя. И вся это тема Серебряного века будто бы преследовала меня. Вот только на днях видела в продаже две книги из одной серии – Ахматову и Пастернака. Только видела, но в даже в руках не держала - продавец не позволила. Едва смерила холодным взглядом и попросила отойти от прилавка. Понимает ведь, что денег на такие дорогие книги у меня нет. «Наверное, у людей вообще нет денег на книги, – размышляла я, стоя у чуть завалившегося вбок прилавка, - даже популярные любовные романы и те одиноко стояли на ободранных полках».

Но то, что книги никто не покупал, мне давало надежду. Мне-то они были нужны! Вот как - позарез! Каждый раз после школы я заходила в магазин, проходила ряды всякой всячины, начиная от скрученных шлангов для полива и заканчивая универсальными электроплитками, и оказывалась у небольшого стеллажа, почти спрятанного за прилавком, где и стояли «мои» книги. Ах, какие они были красивые – в съемных розово-бордовых обложках с золотым тиснением, тяжелые, иллюстрированные невероятной графикой, сладковато пахнущие типографской краской…Но про запах типографской краски я узнала потом, а пока я изо дня в день ходила и проверяла их наличие на полках странного магазина. Про этот магазин тоже стоит рассказать отдельно: чего там только не было! В 90-х, наверное, все магазины были такими, продавали все и сразу: елочные игрушки не в сезон и постельные принадлежности, ткани для шитья безумных расцветок и семена для посадки диковинных цветов, дачные тачки с одним колесиком и различные чистящие средства. Удивительно просто, как среди этого всего барахла уживался покосившийся стеллаж с несколькими книжными полками. Неправдоподобными среди одноразовых любовных романов выглядели и два тома классики. Еще более странным, должно быть, казалось паломничество несуразной маленькой девочки в больших очках, которая подолгу стояла у высокого прилавка и, ничего не купив, всякий раз уходила. 

На мой 12-й день рождения я не ожидала чего-то особенного. В нашей семье дни рождения не праздновали. Скромный домашний ужин и все. И совсем было не важно, какие угощения на столе и что подарят, важно, что в этот день меня ни за что не ругали, чего бы я не натворила. В этот день, я получила неожиданный подарок от отца в виде денег. Это было вдвойне странно и сложно для моего восприятия: после развода с мамой отец не особенно интересовался моей жизнью, с праздниками не поздравлял, тем более, не делал подарков. Подаренная сумма была значительной – сто рублей. И я уже знала, на ЧТО я потрачу эти деньги.

В магазин я, наверное, бежала или летела... Не помню. Покупала, как во сне, а домой несла с гордостью. Мама, увидев покупку, удивилась, а когда узнала цену, то вздохнула, но за транжирство ругать не стала – в день рождения же все можно! 

Книга всякой всячины

Сколько себя помню, я всегда испытывала непреодолимый интерес к писательству и русскому языку. Важно было не только писать, читать литературные произведения, но и анализировать прочитанное. В классе шестом, наверное, мы проходили творчество Николая Васильевича Гоголя. Меня поразило то, что у него была тетрадь, которую он называл «Книга всякой всячины, или подручная энциклопедия», в ней содержались различные наброски и заметки, все, что занимало его беспокойный писательский ум. Эта идея меня настолько заинтересовала, что я тоже завела подобную тетрадь. Я записывала туда заинтересовавшие меня речевые обороты, необычные слова, трактовки неизвестных терминов, а много позже и стихи собственного сочинения. У мамы до сих пор хранится эта тетрадь, исписанная неровным детским почерком. Интересно, что меня никто не заставлял это делать, я сама находила в этом процессе непередаваемую прелесть. Особенно мне было интересно находить объяснения значений известных мне предметов и явлений. Например, слово «барабан» - круг, обтянутый кожей, издающий при ударе гулкие звуки. Казалось бы, такое знакомое и простое слово, но попробуй, объясни его значение. Целая наука!

В домашней библиотеке был четырехтомник живого великорусского языка, составленный Владимиром Далем. Отец купил его за баснословную цену, и меня подпускали к этим книгам только тогда, когда отец находился на ночных дежурствах в хирургии. В такие вечера, забравшись с ногами кресло с высокой спинкой, я с интересом читала неведомые слова, пытаясь уловить сходство с современной лексикой… 

С тех пор прошло много лет, но привычка делать выписки осталась. В университете, готовясь сдавать многочисленные экзамены по литературе, я делала выписки из программных произведений. При ответе на экзамене книгами пользоваться не разрешалось, а вот такими выписками – пожалуйста. Но с тех пор у меня прижилась и «тетрадка с выписками для души». Читая книги, я всякий раз удивлялась полноте и непередаваемой красоте русского языка. Так, я стала выписывать небольшие отрывки из произведений, которые по той или иной причине приглянулись мне. Иногда я их перечитываю, вновь и вновь восхищаясь красотой языка, его образностью и глубиной. А еще я записываю дату, когда была сделана выписка, это помогает мне прослеживать временные промежутки, когда была прочитана та или иная книга. Эта тетрадь у меня всегда под рукой, потому что я не знаю, в какой момент жизни мне снова откроются неповторимые грани нашего великого языка, на какое мгновение я смогу прикоснуться к этому живому, ежесекундно меняющемуся, источнику.

Приведу несколько выписок из моей тетради, разных авторов, разных временных отрезков. Такие простые, но в то же время сильные слова, составленные в единую мозаику с особым смыслом. 

«Он любил ее, и он прислушивался к этой любви, которая окликала Поль, догоняла ее, говорила с ней; он слушал ее не шевелясь, испуганный, без мысли, чувствуя только боль.»

Ф. Саган «Любите ли вы Брамса?», 09.01.2010

«Камень, брошенный в прошлое, бумерангом возвращается в будущее».

С. Михалков «Что такое счастье?», 08.03.2010

«Вон там, указал пальцем отец, там обитают огромные, по-летнему тихие ветры и, незримые плывут в зеленых глубинах, точно призрачные киты».

Р. Бредбери «Вино из одуванчиков», 18.05.2010

«На нем была изображена молодая женщина в синем бархатном платье, с глазами такими туманными и большими, будто в них навсегда остались все сны за всю ее жизнь».

К. Паустовский «Дым Отечества», 13.04.2015

«Ни на кого не жалейте силы вашего сердца. Кровоточащее оно гораздо нужнее другим, чем такое, как раньше рисовали на открыточках – знаете, с голубками».

Ю. Герман «Дорогой мой человек», 06.06.2015

Детские привычки самые запоминающиеся, вот и моя привычка «выписок на память» преобразовалась в необходимость. Сложно сказать, зачем мне это нужно, может быть, таким образом, я глубже понимаю написанное, а что-то и вовсе не желая отпускать, оставляю себе в виде записи в тетрадку.

Две недели спокойствия

У нас тепло, дождливо и ветрено. В этом году весна очень ранняя, сложно привыкнуть, что уже в конце мая пышно зацвела сирень. Эти две недели для меня особенные, наполненные до краев ощущением жизни и временного пространства. В эти дни я часто останавливаюсь, пытаясь запомнить и осознать каждый момент. Нет суеты, нет спешки – все размеренно и спокойно, так, как я люблю. Это мой первый отпуск за минувшие три года. И я провожу его дома. Никуда не бегу, не еду, не сдаю экзамены, а занимаюсь собой, нахожусь наедине с книгами, вышивкой и своими мыслями. Это невероятное время созидания и спокойствия. За чашкой свежего, пахнущего летом, чая из малины и земляники я долго и с особым упоением вышиваю. У рыжего разбойника не просто появился хвост, а уже вышиты книги и часть окна. Так приятно наблюдать, как из стежков вырисовывается целая история. И кот такой живой, с характером, кажется, что махнет своим пышным хвостом, легко спрыгнет со стопки книг и горделиво удалится по своим рыжим делам...

Я много читаю в эти дни. Не просто читаю, а проживаю прочитанное. Это такое невероятное ощущение единения с произведением, которое возможно лишь тогда, когда читаешь без спешки. Начала перечитывать трилогию Юрия Германа «Дорогой мой человек». Столько мыслей о настоящем деле меня посещают! Сколько внутренних ресурсов заставляет задействовать эта книга! Может быть, соберусь и напишу о ней небольшую заметку сюда, не может ее прочтение пройти для меня бесследно. Хочется запомнить каждую строчку. Особенно главный посыл врача Устименко: «Aliis inserviendo consumor» (лат.). «Светя другим, сгораю сам». Я восхищаюсь внутренней силой и убежденностью таких людей, пытаюсь воспитывать эти качества в себе.

А еще, я варю горький и ароматный кофе. В часы дождя, когда в комнатах особенно тихо, я колдую над этим дымящимся, удивительным по своей силе, напитком. Добавляю в него щепотку душистой корицы, пару тугих соцветий пряной гвоздики, несколько рыжих кристаллов карамельного сахара. Пью мой кофе из крошечной пары и вслушиваюсь, как дождь барабанит по стеклам, а вода журчит в жестяных водосточных трубах.

В эти дни Кнопушка не отходит от меня, уютно устраивается рядом и внимательно поглядывает, я много и долго разговариваю с ней. Знаю, что она все понимает, от того еще дороже становятся наши домашние посиделки. Я очень люблю дождливую погоду, в такие моменты в доме становится особенно уютно, хочется размышлять о настоящем и погружаться в воспоминания. Вот такой у меня отпуск, наполненный внутренним ростом. Ничего другого и пожелать не могу. 

Зарубки на сердце

Она была невысокого роста, живая и, как мне казалось, впечатлительная, с очень выразительными глазами, родинкой над губой и экзотическим именем Элиана Ренатовна. Неведомый цветок, который непостижимым образом оказался заброшенным в Сибирь. В ней подкупало все – молодость, увлеченность профессией, страсть к жизни и интерес к студентам. Живая, ищущая и очень неспокойная душа. Благодаря этому человеку я открыла для себя литературное редактирование. Не просто открыла, полюбила. Начала чувствовать слово. С этим же человеком у меня связано еще одно воспоминание – знакомство с творчеством Константина Паустовского.

Она умела увлечь студентов, вдохнуть жизнь в скучные академические лекции. Давала списки литературы, но не навязывала, рассказывала о привычных вещах, но заставляла размышлять и искать свое видение. Однажды она нам предложила несколько книг на выбор о редактуре и писательском труде. Это был интересный список: Нора Галь «Слово живое и мертвое», Лев Успенский «Слово о словах», Константин Паустовский «Золотая роза»…

Прозрачным апрельским вечером, возвращаясь домой из университетской библиотеки, я зачиталась «Золотой розой» в трамвае,да так, что проехала свою остановку. В этот день я открыла для себя удивительного, ни на кого непохожего Паустовского. Человека, который не просто знал и любил писательское ремесло, а умело рассказывал о нем, влюбляя в каждое слово.

«Золотая роза» - это концентрированная сыворотка писательского опыта, мастерства и наблюдений. Это окружающая действительность, события, литературные портреты глазами очень талантливого и наблюдательного человека. Это притягательное и непостижимое умение сказать о сложных вещах простыми словами, которые трогают душу. Я уверена, что подлинность искусства, в том числе и литературы, проявляется в простом умении затрагивать за живое. Если такой эффект есть, то автор талантлив, а если нет, то и терять время на него не стоит. Поэтому для меня, как человека глубоко любящего родной язык, Паустовский стал неким откровением, старшим товарищем и нежной литературной привязанностью.

И каждый раз, открывая томик Паустовского и зачитываясь его непередаваемо прекрасными рассказами и повестями, я вспоминаю человека, который меня познакомил с ним. И эти воспоминания для меня очень важны. Это такие зарубки на сердце, без которых моя жизнь не была бы столь наполненной и цельной. 

Прямиком из детства

Майский полдень. Тягучий, напоенный запахом цветущих яблонь. Приглушенное солнце, играющее в листьях и ослепительно синее небо, подернутое набегающими барашками облаков. Мне 16 лет, еще пара дней и исполнится 17, тот возраст, когда жизнь кажется трепетной и ускользающей бабочкой, когда каждый день – открытие, каждый шаг – приключение. Экзамены совсем скоро, «на носу», как настойчиво увещевала мама, но как в такие непередаваемо прекрасные дни можно заниматься науками? К экзаменам я готовилась на даче ("усадьба", как было принято называть в нашей семье), что находилась неподалеку, стоило лишь перейти дорогу наискосок от нашего трехэтажного дома. Там, под старыми яблонями, за которыми с трепетом ухаживала прежняя старенькая хозяйка, стоял небольшой деревянный стол и наскоро сколоченный колченогий табурет. Яблони были очень старыми, всякий раз в непогоду они поскрипывали своими узловатыми ветками на ветру, но каждую весну они настолько обильно цвели, что среди белых розеток соцветий было сложно заметить молодую зеленую листву. Именно там, под яблонями, было хорошо мечтать, готовиться к экзаменам и читать книги, «свои», как я их называла, подразумевая, что это та литература, которая не вошла в обязательный школьный список. В один из таких дней, я собрала учебники, тетрадки, бутерброды и положила «Записки институтки» - небольшую книжицу в коричневом переплете. 

Накануне мама посоветовала ее прочесть, и я, уставшая от недельной зубрежки предметов, вынесенных на экзамены, взяла ее с собой в надежде отвлечься. Разве могла я предположить, что в этот день до скучных учебников дело так и не дойдет, а весь день в тени цветущих яблонь, я проведу за чтением этой удивительной книги.

Автор «Записок институтки» Лидия Чарская, человек со сложной судьбой, но удивительно нежным и трепетным сердцем. А сама книга – не что иное, как описание жизни воспитанниц Павловского института благородных девиц, выпускницей которого была и сама автор. Сложно описать, сколько чистоты и доброты содержится под этой неприметной коричневой обложкой. Стоит ли говорить, что не одно поколение благородных девиц дореволюционной России выросло на незатейливых, казалось бы, книгах Лидии Чарской. У книг Чарской очень сложная творческая судьба – во время революции они изымались из всех библиотек страны, новые произведения автора не печатались из-за правительственного запрета, а для девочки было самым обидным оскорблением сравнение с «институткой из книг Чарской». А все потому, что в книгах были невероятно точные и откровенные описания царской семьи, уроков богословия, образа жизни дворянских детей, отданных на воспитание в институт. И обо всем этом рассказано просто, честно и невероятно правдиво. Девочки-институтки настолько настоящие и непосредственные, что им сочувствуешь, сопереживаешь, и что уж говорить, хочется им подражать, особенно главной героине – Люде Влассовской…

«Записки институтки» я перечитываю, когда устаю от внешнего мира, от настоящего, от нечестных людей и неправильных событий, когда необходимо поверить в себя и в то, что я делаю. Тогда мне на помощь приходит маленькая Люда Влассовская и гордая Нина Джаваха, тогда я понимаю, что нельзя терять веру в главное и нужно идти дальше. Эта книга занимает особое место на моей книжной полке, иногда я достаю ее, листаю страницы и рассматриваю душевные иллюстрации Сударушкина, перечитываю почти наизусть заученные строчки, и тогда несправедливости становится меньше, и появляются силы. А еще я знаю, что мы будем читать с моей дочерью (я верю, что когда-нибудь у меня родится именно дочь! ), когда она подрастет. 

P.S. Если кто-то заинтересовался творчеством Л. Чарской, как впрочем, и другой дореволюционной литературой для детей, советую посетить случайно найденное мною сообщество, посвященное творчеству Лидии Алексеевны (ссылка).      

«Приют спокойствия, трудов и вдохновенья…»

У каждого из нас есть места, связанные с самыми дорогими воспоминаниями – детства, юности, молодости…А есть места, где мы никогда не были, но знаем в них каждый уголок, каждый камень на дороге или невзрачную травинку. Это такие места-предчувствия, созданные нашим воображением, но главная их особенность в том, что они действительно существуют. Для меня таким местом стал музей-заповедник Пушкинские горы, что расположен близ Пскова. Это такая осязаемая мечта, о которой мне известно, если не все, то очень многое. 

…Ранее летнее утро, за окном раскатисто пропел петух, едва солнце коснулось верхушек сосен, растущих во дворе, вслед за тем встрепенулась и зажурчала неведомая тонкоголосая птичка. Тишина, я с закрытыми глазами прислушиваюсь, что происходит вокруг, чем живет проснувшийся дом. Первая неделя лета, долгожданного, где не будет домашних заданий, сложных и непонятных мне уроков математики, где нет места обязательным вещам, которые нужно делать изо дня в день, посещая школу…Я вспоминаю, что сегодня меня ждут великие дела: вчера из детской библиотеки я принесла стопку выбранных мною книг, да таких, которые я буду читать по собственному желанию, а не потому, что они входят в обязательную школьную программу. Все еще лежа в постели, я протягиваю руку, нащупываю холщовую обложку книги с выдавленными на ней крупными буквами и подтягиваю ее к себе. «Там, где шумят Михайловские рощи» М. Басина, Детгиз 1952 год.

Я устраиваюсь поудобнее, взбив примятую подушку, солнце из-за моего плеча падает на старые потрепанные страницы. Я читаю, и не могу оторваться, новый неведомый мир открывается мне, одиннадцатилетнему ребенку. Так рождается мечта, так в детскую душу были заронены зерна прекрасного, так я узнавала о Пушкине, другом Пушкине…

Прошло 17 лет, минуло, словно один день. Снова лето, снова в моих руках эта книга. Так случилось, что она затерялась среди других книг, да так и осталась жить в домашней библиотеке. Я листаю знакомые страницы, воспоминания возникют одно за другим и детские мечты кажутся такими близкими. Так часто бывает, что в суете и спешке мы забываем о самом главном, выбираем не то, о чем мечтали, ведемся на сиюминутные желания, изменяем себе. Мне вспомнилась моя детская мечта побывать в Пушкинском музее-заповеднике: Михайловское, Тригорское, Петровское…Куда исчезла эта детская радость? Почему, когда была возможность, я не исполнила ее? Не злую ли шутку сыграло со мной желание увидеть заграницу?...

Я раскрываю карту заповедника – вот они извилистые дорожки, вот аллея Керн, а вот скамья Онегина. Здесь, да здесь «приют спокойствия, трудов и вдохновенья». И я снова обещаю себе, что побываю здесь. Ведь детские мечты должны исполняться!

Далекая и близкая сказка…

Я продолжаю детскую тему, которую затронула в предыдущем посте. В это раз мне хочется рассказать об одном авторе, вернее об одной книге, которая оставила след в моем детском сознании, серьезно повлияла на восприятие мира. Начну с предыстории.

Со школьных лет я пристрастилась к чтению. Дома у нас была хорошая библиотека, которую собирал отец. У него была затейливая именная печать, как сейчас помню изогнутые контуры и надпись, которая в детстве казалась мне едва ли не магической: «Из книг Муранова С.Н.». Родители выписывали журналы, газеты, покупали много книг, обычно целыми сериями: Библиотека приключений, собрание сочинений Льва Толстого и Марка Твена, Чехова и Куприна…

Потом времена изменились, разные события произошли в жизни страны, в судьбе моей и моих родителей. Библиотека осталась, но она перестала пополняться. Я уже училась в седьмом, наверное, классе, когда открыла для себя аналог «Роман-газеты», которую раньше выписывали в нашей семье, - «Школьную роман-газету». Издание появлялось в нашей детской библиотеке, где я была завсегдатаем. Каждые два месяца я ждала новый выпуск, сломя голову бежала в библиотеку после уроков, чтобы самой первой узнать, какое произведение вышло на страницах любимого издания. Сколько чудесных произведений мировой классики я тогда для себя открыла! Это и «Маленький принц» Экзюпери, и «Овод» Войнич, и «Над пропастью во ржи» Сэлинджера и «Последний поклон» Астафьева, о котором я и собираюсь рассказать.

Потом руководство библиотеки отказалось от этого журнала, видимо, из-за его высокой стоимости. Но даже тогда я нашла выход: тайно от мамы (я знала, что она этого не одобрит) я копила деньги с обедов и покупала уцененные и просроченные выпуски в Роспечати и читала, читала запоем. Тогда мне и попался один из выпусков, где был напечатан «Последний поклон» Виктора Астафьева.

Это не книга, а поэма о детстве. Пронзительно честная, написанная ярким и сочным деревенским языком. Горести и радости, открытия и постижение мира, вплетенные в рассказ о самом главном – взрослении человека. Удивителен язык этой книги, он не может оставить равнодушным! Мне, как человеку, родившемуся и выросшему в Сибири, знакомы многие слова и речевые обороты. Живой и очень образный язык, который, к сожалению, постепенно исчезает, потому что его вытесняют заимствованные слова, да и его носители постепенно и безвозвратно от нас уходят… 

В «Последнем поклоне» много доброты, много красоты окружающего мира, много мудрости людей прошлых поколений. Есть моменты, которые заставляют в душе шевелиться что-то глубинное и потаенное, заставляют плакать и понимать, что именно такие книги воспитывают в нас что-то настоящее и стоящее.

Каждая строчка из этой книги меня уносит в детство, заставляет пережить давние, но такие дорогие сердцу моменты. Особенно мне знакомо трепетное отношение автора к его бабушке, ведь и моя родная, замечательная бабуля обладает такой же неисчерпаемой мудростью и всепобеждающей любовью.

Рекомендую прочесть всем, кому не хватает тепла, и кто хочет вновь ощутить себя ребенком. С каждой страницей все внутри наполняется непередаваемым…и горькое детство дарит свет…