Предвесенее

Весну я начинаю чувствовать еще в феврале. Уже в конце месяца небо становится выше, наполянетя синью и непередаваемым светом. Я очень люблю предвесенние дни. В них таится особая тишина и подготовка к предстоящему буйству красок. В такие дни я люблю быть одна, напитываться тишиной и размышлять. Люблю старую часть нашего небольшого и уютного города, позабытые всеми улочки и тропки между старых домишек. 

Моя любимая бегетка затерялась как раз на одной из таких улиц. Идешь по ней, и будто попал в другой век - вот эти самые дома, которые были свидетелями минувшей эпохи...

Наконец-то я нашла время доделать ангелочков от Дименшенс. Почти законченные они лежали у меня больше года - нужно было только оформить нимбы. Выбрала им багет. Хотела совсем белый, но такого не нашлось. Зато мне предложили золотой по совершенно баснословной цене!

В результате я остановилась на более бюджетном, но не менее красивом варианте. Скоро заберу готовую работу. Очень жду. Это для меня знаковый дизайн, который я обязательно подарю сыну, когда он вырастет. И все так удивительно совпало - и весна, и настроение, и эта нежная, едва весомая вышивка, несущая в себе надежду и исполнение мечтаний. 

Наблюдаю

Катастрофически не хватает времени на вышивку. А ведь я не удержалась и заказала два набора от Риолис. Из числа новинок. Кто меня знает, тот наверняка понял, какие наборы, ну один-то точно. Подсказка: разве я могу спокойно пройти мимо Левитана? Когда буду вышивать – слабо себе представляю. Каждый день расписан до мелочей. 

Работа занимает много времени и сил, в таком режиме буду до конца декабря. С одной стороны я люблю динамику, с другой – иногда хотелось бы сбавить обороты. Еще тренировки у меня и Ильи, три раза в неделю, а еще плавание у сына. С завтрашнего дня добавится массаж. Я прикупила несколько книг, запланировала несколько игрушек – пока все ждет своего часа. Ночами, а я заканчиваю основную работу в 24.00, ничего не могу – после тренировок хочется спать. 

По утрам, когда у меня более-менее есть свободное время, мы гуляем. Так хорошо идти по городу, утопающему в желтой листве… Каждый раз маршруты у нас меняются, но я стараюсь неизменно проходить мимо одного дома. Удивительный, надо сказать, дом! В одной из квартир на первом этаже живет попугай. Клетку с ним часто выставляют на окно. Каждый день я наблюдаю за этим чудом природы: как он смотрит на прохожих, как прихорашивается, как спит, спрятав голову под крыло. Большая птица, с зеленоватыми перьями и красными пятнышками на щеках. Что за вид? В другом окне нас ежедневно встречает милый щенок таксы. Совсем малыш – огромные уши несоразмерны голове. Смотрит в окошко, удивляется, гавкает. А в третьем окне на подоконнике стоит аквариум с рыбками. Те ничего не делают, но все равно интересно наблюдать за их рыбьей жизнью. 

Я поймала себя на мысли, что в круговерти дней так нужно и важно останавливаться, уметь видеть и воспринимать. Странно, но со временем яркость восприятия исчезает. Я так боялась достичь дна этого открытия. Когда я почувствовала у себя первые симптомы этого состояния, я срочно занялась «самолечением». Так страшно мне стало превратиться в одного из тех взрослых, о которых говорил Маленький принц. И сейчас я делаю паузы, наблюдаю, пытаюсь понять, какие чувства и мысли вызывает во мне то или событие. Ведь это так просто и одновременно сложно…

Октябрьский калейдоскоп

Давно у нас не было такой осени! Неповторимые стоят дни, наполненные теплом, светом, тишиной. Даже воздух стал другим – прозрачным, будто ломким, не тяжелым и тягучим, как летом. 

Мы с сыном много гуляем и читаем. В крайне плотном графике я стараюсь находить время на чтение, обычно по ночам, когда родные уже спят. Как обычно, едва успев завершить один огромный пласт работы, я взялась за другой. Сложно, но очень интересно. Для меня работа, прежде всего, самореализация. Это тот пункт, который я всегда выполняю. Помню, как я переживала, что во время декрета потеряю квалификацию, стану не интересна сама себе… Нет, все можно спланировать и успеть, было бы желание. Да и сказать честно, сын достаточно спокойный ребенок, хотя, сейчас он активно познает окружающий мир, да так, что я не успеваю следить за ним. 

Скоро поделюсь очень хорошими фото. Такое важное событие у нас случилось. Напишу пост, нужно только все эмоции структурировать, пережить снова. 

Мы успели ухватить кусочек теплого октября для фото. Мои самые дорогие – рядом. Смотрю на фото и любуюсь сыном и мужем. Совершенно непередаваемые чувства вызывает понимание того, что сын сильно похож на отца. С каждым днем все сильнее. Маленькая копия мужа. Это так трогательно и радостно понимать, что появился крошечный аналог самого дорого человека. Люблю.

Зеркальце с финифтью

Ростов, 1937 год. Финифтяная артель «Возрождение» 

…Комнатка была небольшая, потолок невысокий, окна подслеповатые. Сложно было представить, как в такой тесноте умещались сразу несколько столов, за которыми работали эмальеры. У окна, наклонившись над круглой металлической пластинкой, сидела совсем молоденькая девушка с упрямым подбородком. Ссутулившись, она кропотливо выписывала на металле цветок розы. Мазки ее кисти были уверенными, выбранные цвета – сочными и чистыми. 

Невысокий мужчина с седеющими висками вошел в мастерскую: 

- Нина, кто тебе позволил переводить материалы? Я же сказал: рисуем на бумаге контур карандашом, затем обозначаем свет и тень. Только после того, как вы все, он окинул взглядом, других молодых мастеров за столами, овладеете техникой светотени, я позволю вам перейти к работе с акварелью! 

Девушка не подняла головы. Она продолжала медленно и уверенно писать цветок. Художник подошел ближе, чтобы разглядеть работу: 

- Мещанские розы? Бордового добавь для глубины ближе к основанию цветка. Неплохо. Но что за пошлый сюжет? Нужно что-то воодушевляющее, восхваляющее революцию, человека труда! Кому нужны твои розы? Будуарные кокотки, пудрившие носики, остались в прошлом… 

Девушка подняла голову и спокойно спросила: 

- Александр Алексеевич, я хочу написать берег моря. Знойную южную природу, волны, бьющиеся о скалы… Не вот эти всем известные березки средней полосы, которые пишут все, -- сказала девушка, небрежно указав на образцы, лежащие на столе стопкой. 

- Забудь! Наша артель и так работает в убыток – новому классу не нужны карманные зеркальца, пудреницы и брошки! А ты со своими глупыми рассуждениями! 

Художник Александр Алексеевич Назаров даже не мог предположить, что спустя несколько лет, финифтяная артель «Возрождение» со своими брошками и мещанскими зеркальцами вызовет искренний восторг иностранцев на международной выставке в Брюсселе в 1958 году, а в тоненькая девушка с упрямым подбородком станет одним из самых известных мастеров-эмальеров. 

Портрет Н.Н. Старчиковой работы Н.М. Хрыкова, 1953 г.

Нина Николаевна Старчикова – удивительное явление в судьбе ростовской финифти. В 16 лет она поступила на работу в финифтяную артель «Возрождение» и посвятила этому ремеслу более полувека. Старчикова была свидетелем самых тяжелых времен и самого яркого расцвета финифтяного промысла. Несколько лет она возглавляла артель. В своих воспоминаниях она пишет, как однажды пришлось продавать продукцию в одной из московских гостиниц: 

«Мне пришлось на пустом месте искать сбыт. Помню, приехала случайно в Ярославль, в наш облпромсовет, и слышу, идет разговор о какой-то выставке, я поинтересовалась, мне ответили, что не поздно в ней принять участие. В одной из гостиниц Москвы шла распродажа продукции всех промыслов. Взяла всего три-четыре или пять зеркал с цветочками, с пейзажами, и продала всю эту продукцию по договорам, по маленьким кучкам. Вот с этого и началось. Мы заключили договоры с различными базами и магазинами на целый год вперед, и уже тогда начали стабильно работать. Так было в течение всех трех последующих лет». 

Н.Н Старчикова и художественный руководитель финифтяного цеха А.Д. Галядкин

Несмотря на то, что Нина Николаевна руководила артелью, творческую работу она не оставила. Излюбленные ее темы – цветы и южные пейзажи. 

«В коллекции Государственного музея-заповедника «Ростовский кремль» хранится круглая пластинка для пудреницы с изображением розы. В центре на белом фоне изображен бутон пышной пурпурной розы на коротком стебле с маленьким бутоном слева и несколькими ярко-зелеными листьями. Изображение реалистичное, роза на стебле аккуратно вписана в плоскость пластины, объем цветка строится за счет сочетания светлых и темных пятен, контуры лепестков кое-где на границах света и тени выделены более темным цветом. Художник вводит декоративные элементы, оживляющие рисунок: штрихи нежно-зеленой травки, направленные от центра к краям пластины. Листья написаны пятнами от более светлого в центре к более плотному цвету по краям, прожилки на них прочерчены красновато-коричневыми линиями. Нина Николаевна чаще писала цветы, но иногда копировала образцы с пейзажными мотивами. Так, например, в коллекции ГИМа хранится ее пластина для броши с изображением берега моря с пальмами», - пишет исследователь ростовской финифти В.Ф. Пак. 

Советская система планирования ставила производителей в очень жесткие рамки – стоило только обозначиться желание заработать на продукции – сразу же снижались расценки и завышался план. Работники «Возрождения» не выполнили в который раз завышенный план, после этого Нину Николаевну сняли с работы. Однако она, прикипев, сердцем к финифтяному промыслу, перешла на работу в живописный цех, где долгие годы занималась своей любимой цветочной росписью и вела очень значимую работу по сохранению высокого качества живописной продукции фабрики «Ростовская финифть», будучи бессменным членом отдела технического контроля.

Карманное зеркальце в портретом Н.Н. Старчиковой кисти Н.М.Хрыкова, 1950-гг.

В моей личной коллекции есть чудесный образец ростовской финифти – видавшее виды карманное зеркальце 50-х годов ХХ века. По легенде, роспись на задней стенке изделия - кисти Нины Старчиковой. 

Вещица эта невозможно атмосферная, напитанная духом ушедшей эпохи. Несколько лет назад я хотела отдать ее на реставрацию, но потом передумала, потому что после проведенных работ, как мне кажется, она утратит свой временной шарм. Я храню это зеркальце, как память о послевоенном времени, об уникальном промысле, о человеке, который всю свою жизнь посвятил этому удивительному ремеслу.

Серебряное копытце

Память имеет удивительное свойство – только она за секунду может возвратить нас в прошлое, каким бы далеким оно не казалось. Мои возращения всегда спровоцированы чем-то: это может быть вкус, запах, картинка, ощущение. Когда я увидела игольницу «Лесной олень», то сразу вспомнилась уютная сельская детская библиотека, стеллажи с книгами, дощатый светлый пол, залитый солнцем, и зеленые шторы на высоких окнах. Это приятные и дорогие воспоминания, потому что в этих стенах прошло мое детство. 

В библиотеку меня записали рано, лет с четырех, как только я научилась немного складывать буквы в слова. Я даже помню, где находились стеллажи, и на каких полках лежали книжки, предназначенные для самых маленьких. Это были потрепанные тонкие книжицы со следами клея на разноцветных страницах. Обычно я долго перебирала их, стараясь найти мною нечитанные.

И вот однажды я нашла настоящее сокровище! С виду это была обычная книга, которая совсем недавно вернулась на полку из «книжкиной больницы». Но какие там были сказки! И «Хозяйка медной горы», и «Огневушка-поскакушка», и «Серебряное копытце»… Особенно меня впечатлил олень, который своим копытцем выбивал драгоценные каменья. Детское воображение рисовало удивительные картины, как на белоснежном снегу сверкают самоцветы… Так я познакомилась с творчеством замечательного писателя Павла Петровича Бажова. Прошло больше 25 лет, а я все помню то детское ощущение восторга и волшебства. 

И немного про вышивку. Набор был полностью укомплектован всем необходимым, в том числе и деревянной основой, на которую крепилась вышитая подушечка. Фирма-производитель мне ни о чем не говорит, но качество канвы, ниток и всего остального мне понравилось. Кстати, ниток осталось еще работы на 4 не меньше! От себя я добавила в работу бисер. Именно россыпь бисера мне напомнила «Серебряное копытце». 

Эту игольницу я сделала специально для работы с бисером, чтобы класть бусинки в углубление рядом с подушечкой. Совсем скоро начну большую работу бисером, поэтому такая игольница мне просто необходима.

Журналистика или медицина? Несколько строк к 9 Мая

В нашей семье есть профессии, которые красной нитью прошли через весь род. Как ни странно – это журналистика и медицина. Казалось бы, такие совершенно разные, нетипичные, и не связанные области, однако, что та, что другая деятельность оставила особые штрихи в нашей семье. 

Сегодня, 9 Мая, я расскажу о человеке, который, быть может, предопределил мой путь в профессию. Наследственность не картошка, как говорится…

Этот человек не только погиб на благо Родины, он был настоящим журналистом, думающим и ищущим, а еще настоящим человеком, таким, на которого хочется ровняться…

Николай Прокопьевич Гордиенко – родной брат моей бабушки по отцу Александры Прокопьевны. 22 года было ему, когда он погиб на фронте… Что сейчас для современного молодого человека 22 года? А в то время, Николай Гордиенко уходил на фронт дипломированным учителем и…начинающим журналистом. Вот что он пишет родным с фронта 22 января 1942 года: «Папа и мама, я Вас очень прошу, чтобы Вы не беспокоились обо мне. Вы должны гордиться тем, что вашему сыну Советская власть дала высшее образование, а теперь он с оружием в руках защищает свою родину от подлых, озверелых полчищ немецких захватчиков…».

До войны Николай пробовал себя в журналистике. Семья Гордиенко была нетипичной для тех времен: Шурочка (моя бабушка) музицировала на гитаре, вышивала, прекрасно пела и вела дневник, а Коля – писал стихи, а еще (шутка ли?! Юноша!) переписывал в тетрадку полюбившиеся песни. В свободное время он перекладывал их на музыку. В селе дивились: странные они, Гордиенко, с причудами. Но не роптали: глава семейства – Прокоп Моисеевич – так зыркнет изподлобья угольными глазами, что сердце заходилось. Да и к кому, как не к нему обращаться грамоту разуметь: письмо напишет, прошение составит, на забалуешь на него…

От Николая не осталось ничего, только вырванный лист из тетради да фотография его молодого, с улыбкой «от сих до сих», - как говорила моя бабушка, его сестра.

Лист из тетради с почерком Николая чудом сохранился среди бабушкиных документов. Это песня, давняя и очень известная в те времена. И ведь каждое слово можно разобрать в каллиграфических завитках его почерка…

А еще до войны Коля Гордиенко оканчивал институт и подрабатывал в барнаульской газете «Юный Сталинец» (орган Алтайского крайкома и Барнаульского ГК ВЛКСМ). К сожалению, не сохранились его публикации, только фотография, на которой он запечатлен молодой и счастливый… А на обороте – печать газеты…

Родители – Прокоп Моисеевич и Ульяна Гавриловна – получили с фронта вот такое сообщение о сыне: «Штаб 144 отдельного батальона 83 бригады морской пехоты Ч. Ф. (Черноморского флота) 20 сентября 1943 года.

Ваш сын, секретарь комсомольской организации 144 отдельного стрелкового батальона старший лейтенант Гордиенко Николай Прокопьевич, уроженец Алтайского края, Тальменского района, села Кашкарагаихи, в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство, мужество, был убит 12 сентября 1943 года. Похоронен в городе Новороссийск, район Мысхако». Приказом НКО такие извещения рассылались семьям погибших воинов. Извещение подписано командиром капитаном Николаевым и начальником штаба капитаном Волковым 144 отдельного полка. Номер извещения – 215. 

Вот так закончилась судьба молодого и талантливого человека…Кто знает, сколько еще статей было не написано им…

Восьмимартовское. Про открытки.

Давно хотела написать что-то подобное про открытки, но все не могла собраться с мыслями. К Новому году планировала пост, а что там говорить – закружила суета сует, вот и не случилось рассказать о моей небольшой коллекции советских раритетов.

С наличием открыток к 8-му Марта у меня все куда скромнее, посмотрела в своей «шкатулке воспоминаний», а их там у меня совсем ничего – с десяток.

Вообще меня давно интересует эта «открыточная» тема. Интересно, что раньше открытки посылали и по праздникам, и просто так, в знак расположения. И были они невероятно душевные – рисованные, например. Не то, что сейчас – наляпали, в лучшем случае, в фотошопе и ни души тебе, ни настроения…

Давно хочу попасть на блошиный рынок и поискать что-то старенькое, глазу приятное, может быть с подписями. Ведь подписи на открытках – это же удивительные артефакты. Например, в моем крошечном семейном архиве сохранилась открытка, которой больше 50 лет. Старенькая, но не скажу, что сурово потрепанная жизнью, с видом старого Барнаула. Подписана она аккуратным детским почерком, с такими же прекрасными детскими ошибками вроде «жИлаю» и «долгих лет в жизнЕ».

Вот ее содержание:

Этот Сережа, желающий долгих лет своей маме, не кто иной, как мой папа в семилетнем возрасте, поздравляющий свою маму с праздником. Бабушка сохранила эту открытку в альбоме с фотографиями, сейчас эта открытка хранится у меня. Маленький семейный раритет. И называется она не просто открытка, а «почтовая карточка».

Интересна и связь времен – на открытке изображена улица Петропавловская. Сейчас эта улица носит название Ползунова. Так вот по этой самой улице я хожу ежедневно уже почти два года, а все потому, что здание, где я работаю, расположено как раз на этой улице (самый крайний четвертый дом, в самом конце улицы). Вот такие поразительные совпадения случаются. И папа, подписывающий эту открытку, совсем не подозревал, что у него будет дочь, которая каждый день будет ходить по улице с этой открытки…

Есть и еще одна подписанная, там уже мою бабушку поздравляют с Международным женским днем соседи. Представляете, соседи! Когда вас в последний раз поздравляли соседи открыткой на 8 Марта? И почерк такой красивый, ровный, с завитушками. Видно, причем, что написано поздравление еще чернилами, а не бездушной шариковой авторучкой. И год даже проставлен – 1966. Интересно еще и то, что в «Вашей жизни» написано по всем правилам русского литературного языка – с заглавной буквы. Читаешь и – сердце радуется.

Есть и неподписанные экземпляры – лежат у меня, ждут своего часа. Думаю, что приятно получить такую открытку из прошлого – 1976 или 1969 года…

Обнаружила я и своих любимчиков – это открытка с милым Чебурашкой (почти моя ровесница – 1987 года выпуска) и с мальчиком у вазы (1984 года), причем у последней автор всем известный Владимир Зарубин. Согласитесь, у него просто песня, а не открытки!

Чебурашку авторства Г. Жебелевой люблю сильно – у него такие небесно-голубые глазки, а еще этот прекрасный румянец на щечках! Я все время смотрю на него и думаю – вот несет же кому-то цветочек милый и такой добрый малыш.

Еще меня умиляет в старых открытках то, что если открытка рисованная, обязательно указывается авторство. Ну не чудесно ли? Хотя, открытки того же Зарубина можно узнать и без подписи – слишком узнаваемый у него авторский стиль.

Я вот все думаю – а что если начать коллекционировать открытки Зарубина? Ведь это невероятно душевное, на мой взгляд, занятие…

А еще я очень рада, что искусство писать «живые» письма и отправлять почтовые открытки постепенно возвращается в нашу жизнь. Внимание – это всегда бесценно.

P.S. Девочки, замечательные, настоящие, прекрасные, поздравляю с весной! Мира и тепла, света и счастья!

Свои герои

Я люблю букинистические магазинчики. В них особенное настроение и своя атмосфера, будто существуют они вне времени, как бы наблюдая за жизнью сегодняшней. Безмолвные наблюдатели, видавшие многое, но не утратившие интереса к жизни. Обычно, такое отношение к происходящему бывает у глубоких стариков, при этом они не навязывают свою точку зрения, а смотрят на происходящее с некоторой тоской.

В нашем городе с букинистическими магазинами все обстоит не так уж и плохо: два из них всеми правдами и неправдами продолжают существовать. Они не развиваются, но свои постоянные покупатели у них есть - странные и немного чудоковатые люди. Частым гостем одного из таких магазинчиков являюсь и я.

Этот магазин с неприметной дверью затерялся среди более успешных соседей, привлекающих внимание яркими вывесками и обещая молниеносное решение практически любых человеческих потребностей: от покупки свадебного платья до приобретения сверхмощных наушников. Я люблю приоткрывать эту неприметную дверь в мир, наполненный шорохами, немного затхлым запахом старых книг и ощущением поиска несметных интеллектуальных сокровищ. Мои любимые полки книг расположены в самом дальнем углу, туда довольно редко заглядывают книголюбы, может быть от того, что поэзия сейчас крайне не в тренде, особенно классическая. Тем не менее, свои букинистические поиски я начинаю с этого угла, и они неизменно увенчиваются успехом. В очередной свой поход, исследуя книжный развал, я обнаружила небольшую книжицу в скромном, но выразительном переплете – «Борис Пастернак. Cтихотворения», изданную «Молодой гвардией» в 90-е годы.

В тот самый период безвременья и рассредоточения. Удивило еще и то, что предисловие было написано человеком с Алтая, из Бийска. «Вот так встреча», - подумалось мне. Повертев в руках, я обратила внимание на цену – 14 рублей. Четырнадцать! За сотню стихотворений классика, вместивших в себя переживания, откровения, душевные метания, да и едва ли не всю жизнь уникального человека. Тут же мой взгляд упал на соседнюю полку, где растопорщив белые страницы лежал роман Донцовой, вероятно, подарочное издание. Я провела рукой по гладкой обложке и заглянула на последнюю страницу – 300 рублей…

Этот поход в букинистический у меня был особенно удачным. Я купила и Паустовского, и воспоминания Никулина, и книгу о народных промыслах, и Пастернака за смешные 14 рублей. И действительно было бы смешно, если бы не было так грустно…

Выходя из магазина, я запнулась о коробку, стоявшую у двери. Большая картонная коробка, на дне которой беспорядочно лежало несколько книг. Я знала, что книги, которые долго никто не покупает, выкладывают в эту коробку, их может забрать любой желающий и на любые цели. Я обратила внимание на названия: пара книг была посвящена способам экстренного похудения, а еще была книга…революционных стихов Маяковского. Я открыла ее и долго рассматривала рубленные строки, бегущие вразброс по страницам. И было грустно от закатного солнца, от почерневшего январского снега по обочинам дороги, от острого осознания того, что у каждого времени свои герои. И книга одного героя, некогда нобелевского лауреата, стоит 14 рублей, а другого, певца революции, вовсе лежит беспризорная у двери магазина в коробке для мусора…

Январский шепот

Морозы стоят январские, крепкие, трескучие. Вечерами закаты алые, будто диковинная Жар-птица, пролетая по небу, уронила багровые перья.

На Крещение гадали, лили растопленный воск в медный таз со снеговой водой. Диковинные, чудные фигуры доставали занемевшими пальцами. Мне вылилась открытая книга – добрый знак. Книга всегда добро – знание, свет, созидание.

Утрами снегири плотными серо-алыми шариками сидят на ветках рябины. Переговариваются, спорят, поклевывая замерзшие ягоды. Я наблюдаю за ними, сидя у окна с книгой в руках. Кажется, что даже понимаю, о чем они толкуют. Впервые за долгое время я перечитываю вестальную поэзию Татьяны Смертиной. С юных лет не открывала этих страниц, не прикасалась к ним душой. А тут вдруг потянуло, защемило что-то внутри, а потом разгорелось, будто пожар полыхнул. Со Смертиной у меня отношения особенные. Впервые ребенком увидела главы ее «Татьяниного календаря» в «Школьной роман-газете». Что-то подлинно русское, настоящее, сокровенное разбудила во мне ее поэзия. Под впечатлением ходила несколько недель, все казалось, что невидимое – вижу. А каждый новый месяц я стала заглядывать в «Татьянин календарь», в надежде найти сокровенные строки. В поиске своего пути очерствела у меня сердце, все реже я возвращалась к чудным записям сорвижской пророчицы. А тут внезапно запросила душа, и вот читаю ее строки, а внутри, будто подснежники в мороз расцветают.

Вчитайтесь только:

«Шелестят-поют-плачут снега над Россией. Летят синеглазо. Белокосо метут-стелются. Вздыхают домовые, зеленью глаз из углов посверкивают. Вскрикивают подо льдами русалки и стонут лешие. Кокошник зари над лесом сверкает, багрянец льет прямо в лед - алые цветы восходят, алые, засветные! Я алые цветы на белых снегах, в дремучих травах и под водою собирала. Сплела то ли венок, то ли нимб. Сияет он над бровями, пока пишу Вам, милые отроки. А по страницам и строкам летят то снега, то лепестки...». Это из редкой, частично изданной книги «Татьянин календарь». Образно, тонко, лирично…

Под январский шепот ее стихов получились у нас эти фотографии. Не готовились, не продумывали, просто бродили по старой части заснеженного деревянного Барнаула. И получился очень искренний и личный рассказ из нескольких фотозарисовок.

P.S. Больше узнать о Татьяне Смертиной можно на ее Сиреневом сайте (ссылка). Там собрано многое из неизданного. 

Книга из чужой библиотеки

Многие убеждены, что ни о чем не нужно жалеть – все идет, так как должно быть. А я все равно жалею: о несостоявшихся встречах, о несказанных словах, о не случившейся дружбе… Вот и сейчас, оглядываясь на 29 лет моей жизни я нет-нет да и вспомню о людях, которые были очень близко, но так случилось, что прошли мимо моей судьбы стороной. 

Недавно, разбирая книжный шкаф, я нашла книгу, которая заставила меня перетряхнуть воспоминания о человеке, который определил мое отношение к профессии.

С самого начала я росла очень своеобразным ребенком, не сказать, что родители денно и нощно занимались моим воспитанием и прививали хороший вкус, нет. Мое воспитание складывалось из прочтенных книг. Бог невесть откуда я узнавала об авторах, отыскивала их в семейной библиотеке, а бывало и в школьной, и читала. Так, одна фамилия дополняла другую и вот уже через целую плеяду, связанных меж собой людей другой временной эпохи, я познавала жизнь нынешнюю. Выбор книг зачастую был противоречивый: письма Бетховена соседствовали с учениями Леонардо да Винчи, работы Станиславского стояли в одном ряду с книгами по судебной медицине. Были и особые пристрастия: безрассудная любовь к Есенину и почитание творческого гения Пастернака. Все это рождало странный, наполненный разными ощущениями и впечатлениями мир, одного отдельно взятого подростка. Ночами писались стихи, получалось некое подражание Ахматовой, потому что своего стиля еще не было, а начинать с чего-то было нужно…

Помню однажды, про меня написали статью в местной газете. Даже шрифт заголовка и тот до сих пор стоит перед глазами, пафосного такого заголовка: «Могу день и ночь читать Есенина и Пастернака». Уже не знаю, говорила ли я такое, наверное, нет, потому что читала я много, но при всем этом оставалась обычным ребенком со своими горестями и радостями в виде двоек по алгебре и любимых мною походов по грибным местам. Статья эта очень осложнила мне жизнь – ребята во дворе читали ее вслух и громко смеялись, цитировали меня и коверкали слова. Было очень обидно, тогда я еще не понимала, что они просто завидовали. Объяснить мне это тоже было некому. Однако этот противоречивый материал, рисовавший меня страшно одаренным ребенком, попал в руки к приятелю моего отца. В то время это был очень матерый и известный не только в крае, но и за его пределами, журналист Борис Рождественский. Не знаю, по какой причине, но этот человек захотел меня увидеть и передал через отца, отношения с которым у нас уже были в стадии безразличия, приглашение в гости. Я насторожилась и внутренне напряглась, но приняла приглашение. 

Помню теплый летний день, широкую центральную улицу, солнце, пробивающееся сквозь круглые молодые еще тополиные листья, а я шагаю на встречу и все думаю: «а надо ли?». Дом его был большой, с высоким мезонином, утопавший в цветущей сирени и багульнике. Калитка скрипучая, рассохшаяся, будто никто ее никогда не ремонтировал. «Сразу видно, человек творческой профессии живет, интеллигент, не может привести в порядок», - подумалось мне. Тогда же мне вспомнилась история с дедушкой, который увидел непоправимую поломку и обесточивание летней кухни в обычной перегоревшей лампочке. Деду просто не пришло в голову, что она… попросту перегорела. Вот и здесь история мне показалась похожей. 

Встретила меня супруга журналиста – сухонькая и очень манерная женщина в ослепительно белой блузе с пышными рукавами. «Клара Ивановна», - сказала она мне, протянув худую ухоженную руку. Хозяин дома меня встречать не спешил, и Клара Ивановна, предложив чай, провела меня в библиотеку. Я зашла в распахнутую дверь и замерла – это была настоящая библиотека со стеллажами под самый потолок, со стремянкой, с причудливыми картинами на стенах. Книг было очень много, разных, в старых переплетах и в новых, в ярких съемных обложках и с матерчатыми боками…Я заметила на полках знаменитую серию «Библиотека всемирной литературы» (БВЛ), насчитывавшую 200 книг, по тем временам редкость и сказочное богатство для любого библиофила. Вся история человечества, начиная от античности и до наших дней, была собрана под этими причудливыми обложками – 163 килограмма знаний и человеческих впечатлений (именно столько весили все 200 томов).

Пока я в изумлении созерцала библиотеку, из-за стеллажа вышел кругленький, приземистый человечек с большой седой головой. Я взглянула на него и уловила неясное сходство с…гномом. Он предложил мне сесть и начал расспрашивать обо всем на свете. Я помню, что отвечала сбивчиво, а он задавал вопросы голосом экзаменатора, с легкостью перескакивал с одной темы на другую и не давал закончить ответ. Потом выдал, что журналисту следует уметь четко формулировать свои мысли и больше читать. На его взгляд, моим непростительным упущением было то, что в свои 13 лет я не читала Гомера. А «Божественная комедия» Данте, не произведшая на меня должного впечатления, верное свидетельство моего дурновкусия. 

Я терялась от такого разговора, родные меня никогда не хвалили, но и такое открытое порицание моих интересов я тоже не встречала. А он все говорил и говорил о литературе, о журналистике, о служении слову…Беседа у нас не клеилась, и я засобиралась уходить, тогда Борис Константинович с усмешкой сказал: «Ну что ж, нужно формировать у тебя вкус к хорошей литературе, милая». 

Он подал мне две книги: название первой я упорно не могу вспомнить, а вторая - Игорь Северянин. Прощаясь, он сказал, что как только я прочту книги, должна прийти снова. Провожавшая меня Клара Ивановна, пыталась отвлечь разговорами о чудных садовых пионах, набравших цвет, но меня, к ее сожалению, цветы в тот момент не особенно волновали. Правду сказать, меня очень обидело пренебрежительное отношение этого человека, и пусть к нему пришла обычная школьница, это не давало ему права так открыто заявлять о несостоятельности моих литературных вкусов. Не сложно догадаться, что после такого «радушного» приема, к журналисту я больше не пошла. И от того более странно было услышать его слова, переданные моему отцу, что мол, ребенок-то сам у себя на уме, точку зрения имеет, авторитетов для него нет, качества, в принципе, хорошие, толк будет… 

Спустя несколько месяцев, он звонил нам домой, но разговаривал с мамой, интересовался мной и моими успехами в школе, передавал приглашение в гости, но я так же скоро забыла это приглашение, как и обиду на него самого. Дружбы не случилось.

Уже много позже, будучи студенткой университета, я писала курсовую работу об алтайских журналистах и нашла несколько статей Рождественского. Зачиталась, начала искать еще, читать, делать выписки…и впервые я ощутила необъяснимое чувство упущенного времени. Прошло несколько лет, и в очередной приезд к маме я стала расспрашивать ее о Борисе Константиновиче, она удивилась и рассказала, что в феврале 2009 года его не стало.

«Знаешь, а ведь звонил он тебе, должно быть в начале декабря. Спросил, как твои успехи, все ли хорошо с учебой. А я ему похвалилась тогда, что тебя в новости на телевидение взяли. Он так расстроился, все говорил, что тупиковый путь, что нужно не с микрофоном бегать, а писать. Странный такой. Да ты в голову-то не бери, он болел тяжело, онкология, один совсем остался, Клара Ивановна же раньше умерла. А знаешь, что он еще натворил? Поджег свою библиотеку. Облил все бензином и подпалил. Говорят, полыхала, как факел… Ничего ровным счетом спасти не удалось…», - поделилась мама.

Я все вспоминаю ее слова и сожалею о не случившемся, печалюсь о не сделанном, недосказанном. И надо же было мне тогда обидеться на его слова, не понять, что намеренно он «колол» меня ёмкими фразами, пытаясь понять, что я за чертополох. И сколько интересных бесед мною упущено, и целая жизнь талантливого журналиста, человека с неспокойным сердцем прошла мимо меня…

И остались лишь крупицы памяти, да книга…из чужой библиотеки…

Предновогодняя история

Все случайности в жизни не являются таковыми, они закономерны. Они предшествуют чему-то, что нам потом предстоит узнать. Я в этом убеждаюсь ежедневно, потому что жизнь преподносит мне необыкновенные подарки. Сегодня я расскажу историю, которой почти 25 лет, но каждую деталь я помню, будто все это было не далее как вчера.

28 декабря 1989 года был днем особенным – мы наряжали елку. Из сарайчика заносили большие, припорошенные снегом, холодные железные сундучки с елочными игрушками. Многие из причудливых игрушек разменяли не один десяток лет и украшали новогодние елки еще моих прадедов. В углу большой комнаты стояла высокая, под потолок, ель. Обычно елку мы наряжали вместе со старшим братом, мне разрешалось брать самые простые игрушки и вешать их на нижние ветки – даже если игрушка разобьется, что случалось, когда я второпях привязывала ее на тонкую ветку, взрослые не станут ругать.

Не знаю почему, но, сняв газетную обертку с хрупкого стеклянного мишутки с гармошкой, мне захотелось спрятать его, чтобы вечерами, когда никто из взрослых не видит, разглядывать его и рассказывать ему шепотом сказки. В большой тумбе у меня была своя собственная полка, там я хранила все свои самые важные вещи – раскраски, гербарии, обрезки разноцветных тканей и многие другие сокровища. Туда-то я и решила спрятать игрушку. Тумба стояла чуть боком, углом к стене и когда я полезла открывать ее, очень сильно ударилась левой ногой о выступающий край. Все бы ничего, но острая боль, которую я испытала в первые несколько секунд, стала нарастать и уже стала совсем нестерпимой к ночи…

Отец, вернувшийся с дежурства, осмотрел меня и велел маме нести бинты. Мне наложили тугую повязку, но на утро, когда мы с бабушкой остались одни, нога моя опухла и я уже не могла ходить, бабушка волновалась и поминутно измеряла мне температуру. Потом среди дня, что случалось крайне редко, приехал отец. Он скинул дубленку, и я увидела, что он так торопился, что даже не успел снять белый халат. В какие-то считанные минуты, ловко орудуя тупоносыми ножницами, он наложил мне гипс. Я провалилась в сон. А когда проснулась, за окнами было уже темно, и все родные собрались у моей кровати, как это обычно бывало на день рождения. Отец с мамой спорили, бабушка плакала, брат молчал. Потом началось самое неприятное – меня увезли в больницу. Ногу, которая нестерпимо болела, смотрели, наверное, сотню раз. Срезали гипс, вертели ее и крутили, но лучше не становилось. Я температурила, слышала чужие голоса и встревоженный мамин, в сознание прорывались обрывки фраз и незнакомые названия – остеомиелит, аппарат Елизарова…

Так под самый Новый год я попала в краевую больницу, потому что в нашей, районной, сделать ничего не могли. В больницу меня положили вместе с мамой, потому что я была слишком мала. Так начались долгие дни болезни. Я помню нашу скромную белую палату, узкую кровать, окно, затянутое ледяными узорами, надоедливые бесконечные процедуры и уколы. Помню, как приезжали отец с братом. Мне тогда показалось, что брат, который был старше меня на 11 лет, стал еще серьезнее, чем прежде. И глаза у него были тогда грустные-грустные…

Еще помню мальчика Женю, который лежал в соседней палате, мы с ним часто играли, но все игры у нас были неуклюжими, потому что бегать я не могла, а Жене просто запрещали, у него было что-то не то с легкими, не то с сердцем. Большую часть времени я проводила или на процедурах или у окна, сидя на подоконнике, застланном клетчатым байковым одеялом. Я глядела в заснеженное окно и ждала, что вот-вот снова придут делать уколы. Обычно уколы делали очень больно, так, что оставались большие синяки с расплывчатыми краями. Как говорят медики «легкая рука» была только у одной медсестры, пожилой, кругленькой и очень добродушной женщины, которая всякий раз гладила меня по голове пухлой рукой и называла «внучка». Мария Филипповна почему-то старалась по мере сил не пропускать меня, иногда даже сама говорила другим медсестрам, что за мои уколы они могут не волноваться, она сама все поставит и отметит в потрепанном стационарном журнале. Она была очень скромная, одевалась почти бедно – я часто наблюдала в окно, как Мария Филипповна выходила из ворот больницы в стареньком коричневом пальто, но как удивительно оно ей шло! Что-то настоящее было в ней, какая-то стать и непередаваемое чувство собственного достоинства…

Я помню однажды, когда она ставила мне очередную систему, я заметила на воротнике ее скромного темного платья, выбивавшегося из-под отглаженного халата, изящную брошь с крупным мерцающим кристаллом. Я не удержалась и прикоснулась к нему свободной от системы рукой. Мария Филипповна улыбнулась и рассказала, что эта брошь – подарок ее матери, которая всю Ленинградскую блокаду хранила украшение, как реликвию и веру в светлые дни. Меня глубоко тронул ее рассказ, я часто видела эту брошку и придумывала разные истории, с нею связанные, которые, непременно происходили в далеком и прекрасном Ленинграде… 

В одно из своих редких посещений, отец привез нам с мамой книгу. Это был сборник рассказов для детей. Так случилось мое первое детское знакомство с творчеством Паустовского. На всю жизнь мне запомнился трогательный и грустный рассказ о бесстрашном растрепанном воробье Пашке, девочке Маше и ее маме-балерине. А еще в рассказе была брошь. Изящная брошь в виде хрупкого стеклянного букетика, который мерцал всеми огнями в руках Машиной мамы во время премьеры балета «Золушка»…Не знаю уж почему, но мне брошь представлялась не букетиком, а именно одним хрустально-мерцающим кристаллом, точно таким же, каким была брошь Марии Филипповны.

Дня выписки я очень ждала. За несколько месяцев я соскучилась по дому и родным. Однако эту радость омрачали минуты понимания, что с людьми, ставшими мне близкими в этих стенах, придется расстаться навсегда. Я грустила, Мария Филипповна тоже. В день, когда нас с мамой выписывали, я ждала Марию Филипповну, но она не появлялась в нашей палате. Я все прислушивалась к звукам в больничном коридоре, ожидая услышать ее шаги…

Приехал отец, мы стали спускаться в фойе, чтобы покинуть больничные стены, как к нам подбежала запыхавшаяся молоденькая медсестра. Обычно она работала в одну смену с Марией Филипповной. Отдышавшись, она сбивчиво рассказала, что в семье Марии Филипповны произошло горе, погиб единственный сын, и ее сегодня, конечно же, не будет. После девушка сунула крошечный бумажный сверток в мои ладони и также быстро убежала, как и появилась. Сверток я положила в карман своей цигейковой шубки и в каком-то глубоком расстройстве забыла о нем…

Спустя несколько дней, выйдя на прогулку с бабушкой, я обнаружила в своем кармане сверток. Развернув помятые бумажные листы, я увидела тонкую серебряную брошь с крупным мерцающим кристаллом. Ту самую, которая мерещилась мне в рассказе Паустовского «Растрепанный воробей», ту самую, которую я рассматривала во время болезненных систем, ту самую, которую Мария Филипповна по странному зову сердца решила подарить мне, странному и неуклюжему ребенку, которого, она знала, что больше никогда не увидит…