Хризантема

Каждую весну мне хочется перечитывать "Мастера и Маргариту" . Впервые я взяла эту книгу в руки, когда мне было 12 лет.

Помню тёплый май, я сидела на скамейке у подъезда нашей трехэтажки и читала. Даже обложку помню - голубая с выдавленными на ней золотыми буквами. Я продиралась сквозь библейский сюжет второй главы, когда ко мне подошла соседка с первого этажа - учитель географии Эмма Николаевна. Она всегда с любопытством относилась ко мне, некрасивому и странноватому для своего возраста ребёнку, который постоянно что-то читал.

Эмма Николаевна была  матерью-одиночкой с двумя детьми. Дородная и очень уставшая женщина с ярко выраженной еврейской внешностью. Мне она казалась громкой, циничной и злой, я её откровенно побаивалась.

Увидев меня с книгой, она энергично приблизилась, а когда разглядела обложку, остановилась в растерянности. Что-то в ней изменилось, будто она сразу смягчилась что ли... 

- Знаете, Аня, читать "Мастера и Маргариту" нужно в состоянии острой влюбленности. Это произведение - о настоящей любви! 

И... она начала рассказывать мне об этой книге... Я не знаю, как долго я её слушала, но уже стало темнеть, а она все говорила и говорила, мне казалось, что резкие, крупные черты её гротескного лица будто стали другими, что вместо задерганной жизнью склочной тётки, которая ставит в дневники двойки размером с ладонь, рядом стояла образованная, умная, привлекательная женщина средних лет.

Потом мама позвала меня домой, мы расстались с Эммой Николаевной и я всю ночь, почти до самого рассвета, читала "Мастера и Маргариту". 

Я ещё много раз перечитывала эту книгу и в состоянии влюблённости, и нет, но всегда весной. Всегда. 

Сейчас Эмме Николаевне больше восьмидесяти, она живёт все в том же доме на первом этаже, получила звание заслуженного учителя РФ, вырастила и помогла получить образование сыновьям, бросила возделывать огород под окном и продолжает любить пироженки с маслом "как при СССР". 

Ещё я узнала, что её полное имя - Хризантема. Тонкое и поэтичное. Она так и не вышла замуж. Не случилось в ее жизни "произведения о настоящей любви". 

Иногда я вспоминаю ту майскую встречу и мне кажется, что рассказывала она мне не о "Мастере и Маргарите". 

P.S. Друзья, я завела еще страницу на Яндекс.Дзен. Если кому-то будет удобнее читать меня там, то вот: Место, где свет

 

Золотой шар

На прогулке с сыном заметила огромные охапки желтых цветов, они спадали каскадом к земле: разные по величине соцветия, запутавшиеся в зеленых зарослях… Золотой шар! 

Где-то внутри у меня заныло – как много воспоминаний связано с этими цветами. Простых, человеческих воспоминаний о детстве, уходящем деревенском лете, парном молоке, августовской прохладе, старой семейной усадьбе, бабушке с дедом… 

В мурановской усадьбе был угол, где эти цветы росли не один десяток лет. Вот сколько я себя помню, столько и этот угол, который к концу августа «расцветал» золотом, преображая всю усадьбу. Бабушка Золотой шар и за цветы-то не считала, так, почти сорняк, не то, что махровые георгины, которые она терпеливо выращивала из луковиц. А я любила этот неброский цветок. В нем столько простоты и неприхотливости, а еще в этих плотных зарослях можно было делать шалаш! В шалаше я обычно читала, мечтала и грызла кислые яблочки-полукультурки, которые росли рядом. Чем не увлекательные занятия для юной особы? 

Помню, как дед ходил подставлять рогатины под ветки яблони, которые почти лежали на земле, мимоходом он поправлял развалившиеся кусты Золотого шара, перекидывая его на забор. Столько простоты и одновременно заботы было в его действиях. Вспоминаю сейчас и… так тепло становится… 

Гуляя с сыном я остановилась у одного из кустов, потрогала упругие шары цветов, вдохнула медовый запах и пожалела, что в нашей округе никто не продает букеты из этих чудесных цветов. А я бы купила такой кусочек воспоминаний.

Журналистика или медицина? Несколько строк к 9 Мая

В нашей семье есть профессии, которые красной нитью прошли через весь род. Как ни странно – это журналистика и медицина. Казалось бы, такие совершенно разные, нетипичные, и не связанные области, однако, что та, что другая деятельность оставила особые штрихи в нашей семье. 

Сегодня, 9 Мая, я расскажу о человеке, который, быть может, предопределил мой путь в профессию. Наследственность не картошка, как говорится…

Этот человек не только погиб на благо Родины, он был настоящим журналистом, думающим и ищущим, а еще настоящим человеком, таким, на которого хочется ровняться…

Николай Прокопьевич Гордиенко – родной брат моей бабушки по отцу Александры Прокопьевны. 22 года было ему, когда он погиб на фронте… Что сейчас для современного молодого человека 22 года? А в то время, Николай Гордиенко уходил на фронт дипломированным учителем и…начинающим журналистом. Вот что он пишет родным с фронта 22 января 1942 года: «Папа и мама, я Вас очень прошу, чтобы Вы не беспокоились обо мне. Вы должны гордиться тем, что вашему сыну Советская власть дала высшее образование, а теперь он с оружием в руках защищает свою родину от подлых, озверелых полчищ немецких захватчиков…».

До войны Николай пробовал себя в журналистике. Семья Гордиенко была нетипичной для тех времен: Шурочка (моя бабушка) музицировала на гитаре, вышивала, прекрасно пела и вела дневник, а Коля – писал стихи, а еще (шутка ли?! Юноша!) переписывал в тетрадку полюбившиеся песни. В свободное время он перекладывал их на музыку. В селе дивились: странные они, Гордиенко, с причудами. Но не роптали: глава семейства – Прокоп Моисеевич – так зыркнет изподлобья угольными глазами, что сердце заходилось. Да и к кому, как не к нему обращаться грамоту разуметь: письмо напишет, прошение составит, на забалуешь на него…

От Николая не осталось ничего, только вырванный лист из тетради да фотография его молодого, с улыбкой «от сих до сих», - как говорила моя бабушка, его сестра.

Лист из тетради с почерком Николая чудом сохранился среди бабушкиных документов. Это песня, давняя и очень известная в те времена. И ведь каждое слово можно разобрать в каллиграфических завитках его почерка…

А еще до войны Коля Гордиенко оканчивал институт и подрабатывал в барнаульской газете «Юный Сталинец» (орган Алтайского крайкома и Барнаульского ГК ВЛКСМ). К сожалению, не сохранились его публикации, только фотография, на которой он запечатлен молодой и счастливый… А на обороте – печать газеты…

Родители – Прокоп Моисеевич и Ульяна Гавриловна – получили с фронта вот такое сообщение о сыне: «Штаб 144 отдельного батальона 83 бригады морской пехоты Ч. Ф. (Черноморского флота) 20 сентября 1943 года.

Ваш сын, секретарь комсомольской организации 144 отдельного стрелкового батальона старший лейтенант Гордиенко Николай Прокопьевич, уроженец Алтайского края, Тальменского района, села Кашкарагаихи, в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство, мужество, был убит 12 сентября 1943 года. Похоронен в городе Новороссийск, район Мысхако». Приказом НКО такие извещения рассылались семьям погибших воинов. Извещение подписано командиром капитаном Николаевым и начальником штаба капитаном Волковым 144 отдельного полка. Номер извещения – 215. 

Вот так закончилась судьба молодого и талантливого человека…Кто знает, сколько еще статей было не написано им…

Восьмимартовское. Про открытки.

Давно хотела написать что-то подобное про открытки, но все не могла собраться с мыслями. К Новому году планировала пост, а что там говорить – закружила суета сует, вот и не случилось рассказать о моей небольшой коллекции советских раритетов.

С наличием открыток к 8-му Марта у меня все куда скромнее, посмотрела в своей «шкатулке воспоминаний», а их там у меня совсем ничего – с десяток.

Вообще меня давно интересует эта «открыточная» тема. Интересно, что раньше открытки посылали и по праздникам, и просто так, в знак расположения. И были они невероятно душевные – рисованные, например. Не то, что сейчас – наляпали, в лучшем случае, в фотошопе и ни души тебе, ни настроения…

Давно хочу попасть на блошиный рынок и поискать что-то старенькое, глазу приятное, может быть с подписями. Ведь подписи на открытках – это же удивительные артефакты. Например, в моем крошечном семейном архиве сохранилась открытка, которой больше 50 лет. Старенькая, но не скажу, что сурово потрепанная жизнью, с видом старого Барнаула. Подписана она аккуратным детским почерком, с такими же прекрасными детскими ошибками вроде «жИлаю» и «долгих лет в жизнЕ».

Вот ее содержание:

Этот Сережа, желающий долгих лет своей маме, не кто иной, как мой папа в семилетнем возрасте, поздравляющий свою маму с праздником. Бабушка сохранила эту открытку в альбоме с фотографиями, сейчас эта открытка хранится у меня. Маленький семейный раритет. И называется она не просто открытка, а «почтовая карточка».

Интересна и связь времен – на открытке изображена улица Петропавловская. Сейчас эта улица носит название Ползунова. Так вот по этой самой улице я хожу ежедневно уже почти два года, а все потому, что здание, где я работаю, расположено как раз на этой улице (самый крайний четвертый дом, в самом конце улицы). Вот такие поразительные совпадения случаются. И папа, подписывающий эту открытку, совсем не подозревал, что у него будет дочь, которая каждый день будет ходить по улице с этой открытки…

Есть и еще одна подписанная, там уже мою бабушку поздравляют с Международным женским днем соседи. Представляете, соседи! Когда вас в последний раз поздравляли соседи открыткой на 8 Марта? И почерк такой красивый, ровный, с завитушками. Видно, причем, что написано поздравление еще чернилами, а не бездушной шариковой авторучкой. И год даже проставлен – 1966. Интересно еще и то, что в «Вашей жизни» написано по всем правилам русского литературного языка – с заглавной буквы. Читаешь и – сердце радуется.

Есть и неподписанные экземпляры – лежат у меня, ждут своего часа. Думаю, что приятно получить такую открытку из прошлого – 1976 или 1969 года…

Обнаружила я и своих любимчиков – это открытка с милым Чебурашкой (почти моя ровесница – 1987 года выпуска) и с мальчиком у вазы (1984 года), причем у последней автор всем известный Владимир Зарубин. Согласитесь, у него просто песня, а не открытки!

Чебурашку авторства Г. Жебелевой люблю сильно – у него такие небесно-голубые глазки, а еще этот прекрасный румянец на щечках! Я все время смотрю на него и думаю – вот несет же кому-то цветочек милый и такой добрый малыш.

Еще меня умиляет в старых открытках то, что если открытка рисованная, обязательно указывается авторство. Ну не чудесно ли? Хотя, открытки того же Зарубина можно узнать и без подписи – слишком узнаваемый у него авторский стиль.

Я вот все думаю – а что если начать коллекционировать открытки Зарубина? Ведь это невероятно душевное, на мой взгляд, занятие…

А еще я очень рада, что искусство писать «живые» письма и отправлять почтовые открытки постепенно возвращается в нашу жизнь. Внимание – это всегда бесценно.

P.S. Девочки, замечательные, настоящие, прекрасные, поздравляю с весной! Мира и тепла, света и счастья!

Тишина

Сегодня не будет длинного поста. Я немного грущу. В феврале всегда так: хочется тишины и уединения, я обычно запасаюсь силами и готовлюсь встречать весну. По моему внутреннему календарю она вот-вот придет. 

На праздниках мы были на моей малой родине. Все такое родное и до боли знакомое. Ничего не меняется. Разве что забор, который стоял лет 15 тому назад, чуть покосился, а солнце все также светит и юркие синички попискивают, собирая хлебные крошки, насыпанные маминой заботливой рукой. Закрываешь глаза, идешь по проторенной снежной тропке и точно знаешь, куда свернуть – это память детства. Все смотришь, смотришь по сторонам, будто хочешь запомнить каждую деталь, увезти ее с собой, законсервировать в памяти…

Родное и близкое, грустное и такое настоящее. Мое.

Книга из чужой библиотеки

Многие убеждены, что ни о чем не нужно жалеть – все идет, так как должно быть. А я все равно жалею: о несостоявшихся встречах, о несказанных словах, о не случившейся дружбе… Вот и сейчас, оглядываясь на 29 лет моей жизни я нет-нет да и вспомню о людях, которые были очень близко, но так случилось, что прошли мимо моей судьбы стороной. 

Недавно, разбирая книжный шкаф, я нашла книгу, которая заставила меня перетряхнуть воспоминания о человеке, который определил мое отношение к профессии.

С самого начала я росла очень своеобразным ребенком, не сказать, что родители денно и нощно занимались моим воспитанием и прививали хороший вкус, нет. Мое воспитание складывалось из прочтенных книг. Бог невесть откуда я узнавала об авторах, отыскивала их в семейной библиотеке, а бывало и в школьной, и читала. Так, одна фамилия дополняла другую и вот уже через целую плеяду, связанных меж собой людей другой временной эпохи, я познавала жизнь нынешнюю. Выбор книг зачастую был противоречивый: письма Бетховена соседствовали с учениями Леонардо да Винчи, работы Станиславского стояли в одном ряду с книгами по судебной медицине. Были и особые пристрастия: безрассудная любовь к Есенину и почитание творческого гения Пастернака. Все это рождало странный, наполненный разными ощущениями и впечатлениями мир, одного отдельно взятого подростка. Ночами писались стихи, получалось некое подражание Ахматовой, потому что своего стиля еще не было, а начинать с чего-то было нужно…

Помню однажды, про меня написали статью в местной газете. Даже шрифт заголовка и тот до сих пор стоит перед глазами, пафосного такого заголовка: «Могу день и ночь читать Есенина и Пастернака». Уже не знаю, говорила ли я такое, наверное, нет, потому что читала я много, но при всем этом оставалась обычным ребенком со своими горестями и радостями в виде двоек по алгебре и любимых мною походов по грибным местам. Статья эта очень осложнила мне жизнь – ребята во дворе читали ее вслух и громко смеялись, цитировали меня и коверкали слова. Было очень обидно, тогда я еще не понимала, что они просто завидовали. Объяснить мне это тоже было некому. Однако этот противоречивый материал, рисовавший меня страшно одаренным ребенком, попал в руки к приятелю моего отца. В то время это был очень матерый и известный не только в крае, но и за его пределами, журналист Борис Рождественский. Не знаю, по какой причине, но этот человек захотел меня увидеть и передал через отца, отношения с которым у нас уже были в стадии безразличия, приглашение в гости. Я насторожилась и внутренне напряглась, но приняла приглашение. 

Помню теплый летний день, широкую центральную улицу, солнце, пробивающееся сквозь круглые молодые еще тополиные листья, а я шагаю на встречу и все думаю: «а надо ли?». Дом его был большой, с высоким мезонином, утопавший в цветущей сирени и багульнике. Калитка скрипучая, рассохшаяся, будто никто ее никогда не ремонтировал. «Сразу видно, человек творческой профессии живет, интеллигент, не может привести в порядок», - подумалось мне. Тогда же мне вспомнилась история с дедушкой, который увидел непоправимую поломку и обесточивание летней кухни в обычной перегоревшей лампочке. Деду просто не пришло в голову, что она… попросту перегорела. Вот и здесь история мне показалась похожей. 

Встретила меня супруга журналиста – сухонькая и очень манерная женщина в ослепительно белой блузе с пышными рукавами. «Клара Ивановна», - сказала она мне, протянув худую ухоженную руку. Хозяин дома меня встречать не спешил, и Клара Ивановна, предложив чай, провела меня в библиотеку. Я зашла в распахнутую дверь и замерла – это была настоящая библиотека со стеллажами под самый потолок, со стремянкой, с причудливыми картинами на стенах. Книг было очень много, разных, в старых переплетах и в новых, в ярких съемных обложках и с матерчатыми боками…Я заметила на полках знаменитую серию «Библиотека всемирной литературы» (БВЛ), насчитывавшую 200 книг, по тем временам редкость и сказочное богатство для любого библиофила. Вся история человечества, начиная от античности и до наших дней, была собрана под этими причудливыми обложками – 163 килограмма знаний и человеческих впечатлений (именно столько весили все 200 томов).

Пока я в изумлении созерцала библиотеку, из-за стеллажа вышел кругленький, приземистый человечек с большой седой головой. Я взглянула на него и уловила неясное сходство с…гномом. Он предложил мне сесть и начал расспрашивать обо всем на свете. Я помню, что отвечала сбивчиво, а он задавал вопросы голосом экзаменатора, с легкостью перескакивал с одной темы на другую и не давал закончить ответ. Потом выдал, что журналисту следует уметь четко формулировать свои мысли и больше читать. На его взгляд, моим непростительным упущением было то, что в свои 13 лет я не читала Гомера. А «Божественная комедия» Данте, не произведшая на меня должного впечатления, верное свидетельство моего дурновкусия. 

Я терялась от такого разговора, родные меня никогда не хвалили, но и такое открытое порицание моих интересов я тоже не встречала. А он все говорил и говорил о литературе, о журналистике, о служении слову…Беседа у нас не клеилась, и я засобиралась уходить, тогда Борис Константинович с усмешкой сказал: «Ну что ж, нужно формировать у тебя вкус к хорошей литературе, милая». 

Он подал мне две книги: название первой я упорно не могу вспомнить, а вторая - Игорь Северянин. Прощаясь, он сказал, что как только я прочту книги, должна прийти снова. Провожавшая меня Клара Ивановна, пыталась отвлечь разговорами о чудных садовых пионах, набравших цвет, но меня, к ее сожалению, цветы в тот момент не особенно волновали. Правду сказать, меня очень обидело пренебрежительное отношение этого человека, и пусть к нему пришла обычная школьница, это не давало ему права так открыто заявлять о несостоятельности моих литературных вкусов. Не сложно догадаться, что после такого «радушного» приема, к журналисту я больше не пошла. И от того более странно было услышать его слова, переданные моему отцу, что мол, ребенок-то сам у себя на уме, точку зрения имеет, авторитетов для него нет, качества, в принципе, хорошие, толк будет… 

Спустя несколько месяцев, он звонил нам домой, но разговаривал с мамой, интересовался мной и моими успехами в школе, передавал приглашение в гости, но я так же скоро забыла это приглашение, как и обиду на него самого. Дружбы не случилось.

Уже много позже, будучи студенткой университета, я писала курсовую работу об алтайских журналистах и нашла несколько статей Рождественского. Зачиталась, начала искать еще, читать, делать выписки…и впервые я ощутила необъяснимое чувство упущенного времени. Прошло несколько лет, и в очередной приезд к маме я стала расспрашивать ее о Борисе Константиновиче, она удивилась и рассказала, что в феврале 2009 года его не стало.

«Знаешь, а ведь звонил он тебе, должно быть в начале декабря. Спросил, как твои успехи, все ли хорошо с учебой. А я ему похвалилась тогда, что тебя в новости на телевидение взяли. Он так расстроился, все говорил, что тупиковый путь, что нужно не с микрофоном бегать, а писать. Странный такой. Да ты в голову-то не бери, он болел тяжело, онкология, один совсем остался, Клара Ивановна же раньше умерла. А знаешь, что он еще натворил? Поджег свою библиотеку. Облил все бензином и подпалил. Говорят, полыхала, как факел… Ничего ровным счетом спасти не удалось…», - поделилась мама.

Я все вспоминаю ее слова и сожалею о не случившемся, печалюсь о не сделанном, недосказанном. И надо же было мне тогда обидеться на его слова, не понять, что намеренно он «колол» меня ёмкими фразами, пытаясь понять, что я за чертополох. И сколько интересных бесед мною упущено, и целая жизнь талантливого журналиста, человека с неспокойным сердцем прошла мимо меня…

И остались лишь крупицы памяти, да книга…из чужой библиотеки…

Предновогодняя история

Все случайности в жизни не являются таковыми, они закономерны. Они предшествуют чему-то, что нам потом предстоит узнать. Я в этом убеждаюсь ежедневно, потому что жизнь преподносит мне необыкновенные подарки. Сегодня я расскажу историю, которой почти 25 лет, но каждую деталь я помню, будто все это было не далее как вчера.

28 декабря 1989 года был днем особенным – мы наряжали елку. Из сарайчика заносили большие, припорошенные снегом, холодные железные сундучки с елочными игрушками. Многие из причудливых игрушек разменяли не один десяток лет и украшали новогодние елки еще моих прадедов. В углу большой комнаты стояла высокая, под потолок, ель. Обычно елку мы наряжали вместе со старшим братом, мне разрешалось брать самые простые игрушки и вешать их на нижние ветки – даже если игрушка разобьется, что случалось, когда я второпях привязывала ее на тонкую ветку, взрослые не станут ругать.

Не знаю почему, но, сняв газетную обертку с хрупкого стеклянного мишутки с гармошкой, мне захотелось спрятать его, чтобы вечерами, когда никто из взрослых не видит, разглядывать его и рассказывать ему шепотом сказки. В большой тумбе у меня была своя собственная полка, там я хранила все свои самые важные вещи – раскраски, гербарии, обрезки разноцветных тканей и многие другие сокровища. Туда-то я и решила спрятать игрушку. Тумба стояла чуть боком, углом к стене и когда я полезла открывать ее, очень сильно ударилась левой ногой о выступающий край. Все бы ничего, но острая боль, которую я испытала в первые несколько секунд, стала нарастать и уже стала совсем нестерпимой к ночи…

Отец, вернувшийся с дежурства, осмотрел меня и велел маме нести бинты. Мне наложили тугую повязку, но на утро, когда мы с бабушкой остались одни, нога моя опухла и я уже не могла ходить, бабушка волновалась и поминутно измеряла мне температуру. Потом среди дня, что случалось крайне редко, приехал отец. Он скинул дубленку, и я увидела, что он так торопился, что даже не успел снять белый халат. В какие-то считанные минуты, ловко орудуя тупоносыми ножницами, он наложил мне гипс. Я провалилась в сон. А когда проснулась, за окнами было уже темно, и все родные собрались у моей кровати, как это обычно бывало на день рождения. Отец с мамой спорили, бабушка плакала, брат молчал. Потом началось самое неприятное – меня увезли в больницу. Ногу, которая нестерпимо болела, смотрели, наверное, сотню раз. Срезали гипс, вертели ее и крутили, но лучше не становилось. Я температурила, слышала чужие голоса и встревоженный мамин, в сознание прорывались обрывки фраз и незнакомые названия – остеомиелит, аппарат Елизарова…

Так под самый Новый год я попала в краевую больницу, потому что в нашей, районной, сделать ничего не могли. В больницу меня положили вместе с мамой, потому что я была слишком мала. Так начались долгие дни болезни. Я помню нашу скромную белую палату, узкую кровать, окно, затянутое ледяными узорами, надоедливые бесконечные процедуры и уколы. Помню, как приезжали отец с братом. Мне тогда показалось, что брат, который был старше меня на 11 лет, стал еще серьезнее, чем прежде. И глаза у него были тогда грустные-грустные…

Еще помню мальчика Женю, который лежал в соседней палате, мы с ним часто играли, но все игры у нас были неуклюжими, потому что бегать я не могла, а Жене просто запрещали, у него было что-то не то с легкими, не то с сердцем. Большую часть времени я проводила или на процедурах или у окна, сидя на подоконнике, застланном клетчатым байковым одеялом. Я глядела в заснеженное окно и ждала, что вот-вот снова придут делать уколы. Обычно уколы делали очень больно, так, что оставались большие синяки с расплывчатыми краями. Как говорят медики «легкая рука» была только у одной медсестры, пожилой, кругленькой и очень добродушной женщины, которая всякий раз гладила меня по голове пухлой рукой и называла «внучка». Мария Филипповна почему-то старалась по мере сил не пропускать меня, иногда даже сама говорила другим медсестрам, что за мои уколы они могут не волноваться, она сама все поставит и отметит в потрепанном стационарном журнале. Она была очень скромная, одевалась почти бедно – я часто наблюдала в окно, как Мария Филипповна выходила из ворот больницы в стареньком коричневом пальто, но как удивительно оно ей шло! Что-то настоящее было в ней, какая-то стать и непередаваемое чувство собственного достоинства…

Я помню однажды, когда она ставила мне очередную систему, я заметила на воротнике ее скромного темного платья, выбивавшегося из-под отглаженного халата, изящную брошь с крупным мерцающим кристаллом. Я не удержалась и прикоснулась к нему свободной от системы рукой. Мария Филипповна улыбнулась и рассказала, что эта брошь – подарок ее матери, которая всю Ленинградскую блокаду хранила украшение, как реликвию и веру в светлые дни. Меня глубоко тронул ее рассказ, я часто видела эту брошку и придумывала разные истории, с нею связанные, которые, непременно происходили в далеком и прекрасном Ленинграде… 

В одно из своих редких посещений, отец привез нам с мамой книгу. Это был сборник рассказов для детей. Так случилось мое первое детское знакомство с творчеством Паустовского. На всю жизнь мне запомнился трогательный и грустный рассказ о бесстрашном растрепанном воробье Пашке, девочке Маше и ее маме-балерине. А еще в рассказе была брошь. Изящная брошь в виде хрупкого стеклянного букетика, который мерцал всеми огнями в руках Машиной мамы во время премьеры балета «Золушка»…Не знаю уж почему, но мне брошь представлялась не букетиком, а именно одним хрустально-мерцающим кристаллом, точно таким же, каким была брошь Марии Филипповны.

Дня выписки я очень ждала. За несколько месяцев я соскучилась по дому и родным. Однако эту радость омрачали минуты понимания, что с людьми, ставшими мне близкими в этих стенах, придется расстаться навсегда. Я грустила, Мария Филипповна тоже. В день, когда нас с мамой выписывали, я ждала Марию Филипповну, но она не появлялась в нашей палате. Я все прислушивалась к звукам в больничном коридоре, ожидая услышать ее шаги…

Приехал отец, мы стали спускаться в фойе, чтобы покинуть больничные стены, как к нам подбежала запыхавшаяся молоденькая медсестра. Обычно она работала в одну смену с Марией Филипповной. Отдышавшись, она сбивчиво рассказала, что в семье Марии Филипповны произошло горе, погиб единственный сын, и ее сегодня, конечно же, не будет. После девушка сунула крошечный бумажный сверток в мои ладони и также быстро убежала, как и появилась. Сверток я положила в карман своей цигейковой шубки и в каком-то глубоком расстройстве забыла о нем…

Спустя несколько дней, выйдя на прогулку с бабушкой, я обнаружила в своем кармане сверток. Развернув помятые бумажные листы, я увидела тонкую серебряную брошь с крупным мерцающим кристаллом. Ту самую, которая мерещилась мне в рассказе Паустовского «Растрепанный воробей», ту самую, которую я рассматривала во время болезненных систем, ту самую, которую Мария Филипповна по странному зову сердца решила подарить мне, странному и неуклюжему ребенку, которого, она знала, что больше никогда не увидит…

Прикосновение к вечности

Недавно в моей жизни случилась странная и невероятно глубокая встреча, прошла неделя, а я все вспоминаю детали и не могу забыть, как в те минуты чувствовала биение собственного сердца, схожее с гулкими ударами колокола.

Начну с предыстории.

Воскресным утром нас с мужем разбудил телефонный звонок. Звонила Юлия, внучка алтайского писателя Марка Юдалевича. В прошлом году Марк Иосифович умер, но осталась его уникальная библиотека, которую родные писателя решили выставить на продажу. Всю библиотеку, мы, конечно, приобрести не в силах (а жаль!), но поискать что-то интересное для нашей личной коллекции мы с мужем были не против. Так состоялась одна из самых важных и интересных встреч под занавес уходящего 2015 года. Это была встреча с … 60-ми годами прошлого века.

Юлия пригласила нас приехать в квартиру деда, что располагается в самом сердце Барнаула – в известном Доме под Шпилем. Именно в этой «сталинке», на третьем этаже много лет прожил легендарный писатель друг Евтушенко, приятель Пастернака и человек, лично знавший возлюбленную адмирала Колчака. Представляете, ПИ-СА-ТЕЛЬ! До сих пор меня поражает, что в Советском Союзе была такая профессия. Человек писал книги по заказу государства, ездил в творческие командировки и на различные писательские собрания…Удивительно!

Поднимаясь по лестнице, я проводила рукой по шершавым перилам, смотрела на выбоины в ступенях и думала – много лет также, как я по этой лестнице проходили известные литераторы и театралы на встречу с Марком Иосифовичем. 

Стоило переступить порог, как я оказалась в 60-х годах прошлого века. Здесь каждая вещь говорила о своем хозяине, каждая мелочь выдавала, что многие годы в этих стенах жил и творил настоящий писатель, собравший невероятную библиотеку. А библиотека и вправду была потрясающая! Книги были везде: на столах, на полках, стеллажах, в шкафах. Большие и маленькие, со «стажем» и современные издания. Каждая книга - целый мир, открываешь и видишь пометки на страницах, сделанные рукой писателя. Такие книги читать гораздо интереснее –что он думал, когда отмечал тот или иной абзац?

Я бродила по комнатам, разбирала завалы книг и находила настоящие сокровища! Были экземпляры с дарственной подписью авторов. Например, известного ученого-садовода и селекционера Лисавенко, или гениального врача-гематолога Баркагана. А еще на форзацах я находила витиеватые печати, указывающие на то, принадлежность к личной библиотеке Марка Юдалевича. 

Это было погружение в эпоху, соприкосновение с вечностью, сопричастность с жизнью человека, который всю свою жизнь занимался писательским трудом. Вся обстановка квартиры дышала временем, мне казалось, что вот-вот на маленькой кухоньке закипит чайник и супруга писателя, заядлая театралка, пригласит нас к столу, разливая настоящий индийский чай в тонкие чашки костяного фарфора. Под ногами скрипели старые половицы, а я все бродила между полок, снимая с них подлинные драгоценности в бумажном эквиваленте. Это было странное ощущение оторванности от времени настоящего и погружение во время минувшее. За окнами также как и десятки лет назад тихо падал снег, узловатая ветка клена неслышно касалась стекла и было похоже, что время остановило свой ход, замерло и смотрит на меня испытующим взглядом, будто вопрошая: «какие тайны ты хочешь узнать?»...Мне мерещилось, что среди растрепанных старых книг я вот-вот найду фотографию прекрасной Анны Тимиревой, возлюбленной Колчака. Ту самую фотографию, которую Анна Васильевна подарила писателю во время встречи. А встреча та началась с того, что Марк Иосифович в архивах нашел неотправленное письмо, адресованное любимой женщине адмирала. Юдалевич снял копию и вот, спустя десятки лет письмо, наполненное не расплескавшейся нежностью и тихой грустью, оказалось в ее руках. Анна Васильевна плакала, читая его и призналась, что «после Саши ей таких подарков никто не делал»…

И меня настолько поразило осознание того факта, что человек, в квартире которого я нахожусь и которому принадлежали все эти вещи, общался с живой легендой, с ниточкой, связующей наше время с царской дореволюционной Россией.

Я думала, что когда-то в этом причудливом доме, наполненном запахом книг и ощущением времени, жил человек с особым восприятием жизни, который все чувствовал иначе – острее и многограннее, таков уж писательский характер. И было грустно и тяжело от того, что после его ухода разоряется его гнездо. Все, что составляло его жизнь, отдается в чужие руки, какие? Чьи?...

Каждая вещь составляла песчинку его жизни. Вот эти тончайшие чашки от Ленинградского фарфорового завода – сколько писателей и людей искусства пили из них чай, находясь в гостях у мэтра? Какие задушевные разговоры, или наоборот горячие литературные споры слышали эти стены этой квартиры? Это было прикосновение к вечности, я оставляла следы своей души в этой комнате, на этих книгах, картинах и фарфоровых чашках. Это было странное откровение, будто это жилище делилось со мной своим настроением и ощущением безысходности. В какой-то момент пришло понимание, что я нахожусь у конечной точки эпохи, которая безвозвратно уходит.

…И все же есть надежда. Надежда на то, что книги из библиотеки писателя будут жить. Он будут жить полноценной жизнью, потому что мы будем их читать, и они займут почетное место на полках нашей библиотеки. Мы будем обсуждать прочитанное на нашей маленькой кухне за чашкой кофе из того самого сервиза, который видел стольких писателей и других замечательных людей. В наших силах дать этим вещам вторую жизнь. Пусть так и будет.

P.S. Мы выкупили два неполных сервиза из почти прозрачного костяного фарфора и несколько десятков удивительных книг, принадлежавших Марку Юдалевичу. И это наш не последний визит в эту квартиру, мы планируем еще приобрести книги из библиотеки Юдалевича. А о приобретенных книгах я расскажу позже.

Более подробно о Марке Юдалевиче можно прочесть здесь, в очень талантливой статье алтайского журналиста (ссылка).