Прививка от равнодушия

Третью неделю живу под впечатлением. Давно ничего глубже не читала. Каждую страницу перечитываю, отдельные фразы - по несколько раз кряду. "Время колоть лёд" - это книга-исповедь о ценности человеческой жизни, о самой жизни, о потребности помогать. Я часто останавливаюсь, спотыкаясь на отдельных словах, потому что в горле застревает комок, и глаза обжигают не пролившиеся слезы. Со временем мы черствеем, обрастаем шкурой, которую очень сложно пробить. И вот нас уже почти не трогают какие-то истории о брошенных животных или больных людях. Не с нами произошло и ладно... Мы находим себе оправдания, что есть дела гораздо важнее... 

Эта книга заставляет одуматься, увидеть и, наконец, понять, что не у всех внутри все напрочь отмерло и обуглилось. Есть люди, которые будто получили прививку от всеобщего, тотального равнодушия. Каждое слово западает глубоко внутрь тебя, настолько глубоко, что даже дышать трудно. Дико страшна и несправедлива смерть ребенка. А смерть маленького человека, прошедшего через немыслимую боль, ещё страшнее. 

Иногда мне хочется скорее дочитать книгу, чтобы перестать мучаться, чтобы перед глазами не стояли главные герои этого разрывающего душу повествования. Нет, это не Чулпан и Катя Гордеева, а дети, которым помогал фонд. 

Я откладываю книгу и утыкаюсь носом в свои колени. Рядом суетится Кнопа, пытаясь меня успокоить, она корабкается ко мне на руки, удивленно заглядывая в глаза. Я долго сижу не шевелясь, стараясь дышать как можно тише, чтобы слиться с дождем, который барабанит по подоконнику. 

За окном зацветает ирга и ландыши, их сладковатый запах разлит в воздухе, напитанном грозой. Мне хочется свежести и крепкого кофе, а ещё обнять спящего сына, осознавая, что самое большое счастье - здоровье родных людей.

Тишина

Сегодня не будет длинного поста. Я немного грущу. В феврале всегда так: хочется тишины и уединения, я обычно запасаюсь силами и готовлюсь встречать весну. По моему внутреннему календарю она вот-вот придет. 

На праздниках мы были на моей малой родине. Все такое родное и до боли знакомое. Ничего не меняется. Разве что забор, который стоял лет 15 тому назад, чуть покосился, а солнце все также светит и юркие синички попискивают, собирая хлебные крошки, насыпанные маминой заботливой рукой. Закрываешь глаза, идешь по проторенной снежной тропке и точно знаешь, куда свернуть – это память детства. Все смотришь, смотришь по сторонам, будто хочешь запомнить каждую деталь, увезти ее с собой, законсервировать в памяти…

Родное и близкое, грустное и такое настоящее. Мое.

Книга из чужой библиотеки

Многие убеждены, что ни о чем не нужно жалеть – все идет, так как должно быть. А я все равно жалею: о несостоявшихся встречах, о несказанных словах, о не случившейся дружбе… Вот и сейчас, оглядываясь на 29 лет моей жизни я нет-нет да и вспомню о людях, которые были очень близко, но так случилось, что прошли мимо моей судьбы стороной. 

Недавно, разбирая книжный шкаф, я нашла книгу, которая заставила меня перетряхнуть воспоминания о человеке, который определил мое отношение к профессии.

С самого начала я росла очень своеобразным ребенком, не сказать, что родители денно и нощно занимались моим воспитанием и прививали хороший вкус, нет. Мое воспитание складывалось из прочтенных книг. Бог невесть откуда я узнавала об авторах, отыскивала их в семейной библиотеке, а бывало и в школьной, и читала. Так, одна фамилия дополняла другую и вот уже через целую плеяду, связанных меж собой людей другой временной эпохи, я познавала жизнь нынешнюю. Выбор книг зачастую был противоречивый: письма Бетховена соседствовали с учениями Леонардо да Винчи, работы Станиславского стояли в одном ряду с книгами по судебной медицине. Были и особые пристрастия: безрассудная любовь к Есенину и почитание творческого гения Пастернака. Все это рождало странный, наполненный разными ощущениями и впечатлениями мир, одного отдельно взятого подростка. Ночами писались стихи, получалось некое подражание Ахматовой, потому что своего стиля еще не было, а начинать с чего-то было нужно…

Помню однажды, про меня написали статью в местной газете. Даже шрифт заголовка и тот до сих пор стоит перед глазами, пафосного такого заголовка: «Могу день и ночь читать Есенина и Пастернака». Уже не знаю, говорила ли я такое, наверное, нет, потому что читала я много, но при всем этом оставалась обычным ребенком со своими горестями и радостями в виде двоек по алгебре и любимых мною походов по грибным местам. Статья эта очень осложнила мне жизнь – ребята во дворе читали ее вслух и громко смеялись, цитировали меня и коверкали слова. Было очень обидно, тогда я еще не понимала, что они просто завидовали. Объяснить мне это тоже было некому. Однако этот противоречивый материал, рисовавший меня страшно одаренным ребенком, попал в руки к приятелю моего отца. В то время это был очень матерый и известный не только в крае, но и за его пределами, журналист Борис Рождественский. Не знаю, по какой причине, но этот человек захотел меня увидеть и передал через отца, отношения с которым у нас уже были в стадии безразличия, приглашение в гости. Я насторожилась и внутренне напряглась, но приняла приглашение. 

Помню теплый летний день, широкую центральную улицу, солнце, пробивающееся сквозь круглые молодые еще тополиные листья, а я шагаю на встречу и все думаю: «а надо ли?». Дом его был большой, с высоким мезонином, утопавший в цветущей сирени и багульнике. Калитка скрипучая, рассохшаяся, будто никто ее никогда не ремонтировал. «Сразу видно, человек творческой профессии живет, интеллигент, не может привести в порядок», - подумалось мне. Тогда же мне вспомнилась история с дедушкой, который увидел непоправимую поломку и обесточивание летней кухни в обычной перегоревшей лампочке. Деду просто не пришло в голову, что она… попросту перегорела. Вот и здесь история мне показалась похожей. 

Встретила меня супруга журналиста – сухонькая и очень манерная женщина в ослепительно белой блузе с пышными рукавами. «Клара Ивановна», - сказала она мне, протянув худую ухоженную руку. Хозяин дома меня встречать не спешил, и Клара Ивановна, предложив чай, провела меня в библиотеку. Я зашла в распахнутую дверь и замерла – это была настоящая библиотека со стеллажами под самый потолок, со стремянкой, с причудливыми картинами на стенах. Книг было очень много, разных, в старых переплетах и в новых, в ярких съемных обложках и с матерчатыми боками…Я заметила на полках знаменитую серию «Библиотека всемирной литературы» (БВЛ), насчитывавшую 200 книг, по тем временам редкость и сказочное богатство для любого библиофила. Вся история человечества, начиная от античности и до наших дней, была собрана под этими причудливыми обложками – 163 килограмма знаний и человеческих впечатлений (именно столько весили все 200 томов).

Пока я в изумлении созерцала библиотеку, из-за стеллажа вышел кругленький, приземистый человечек с большой седой головой. Я взглянула на него и уловила неясное сходство с…гномом. Он предложил мне сесть и начал расспрашивать обо всем на свете. Я помню, что отвечала сбивчиво, а он задавал вопросы голосом экзаменатора, с легкостью перескакивал с одной темы на другую и не давал закончить ответ. Потом выдал, что журналисту следует уметь четко формулировать свои мысли и больше читать. На его взгляд, моим непростительным упущением было то, что в свои 13 лет я не читала Гомера. А «Божественная комедия» Данте, не произведшая на меня должного впечатления, верное свидетельство моего дурновкусия. 

Я терялась от такого разговора, родные меня никогда не хвалили, но и такое открытое порицание моих интересов я тоже не встречала. А он все говорил и говорил о литературе, о журналистике, о служении слову…Беседа у нас не клеилась, и я засобиралась уходить, тогда Борис Константинович с усмешкой сказал: «Ну что ж, нужно формировать у тебя вкус к хорошей литературе, милая». 

Он подал мне две книги: название первой я упорно не могу вспомнить, а вторая - Игорь Северянин. Прощаясь, он сказал, что как только я прочту книги, должна прийти снова. Провожавшая меня Клара Ивановна, пыталась отвлечь разговорами о чудных садовых пионах, набравших цвет, но меня, к ее сожалению, цветы в тот момент не особенно волновали. Правду сказать, меня очень обидело пренебрежительное отношение этого человека, и пусть к нему пришла обычная школьница, это не давало ему права так открыто заявлять о несостоятельности моих литературных вкусов. Не сложно догадаться, что после такого «радушного» приема, к журналисту я больше не пошла. И от того более странно было услышать его слова, переданные моему отцу, что мол, ребенок-то сам у себя на уме, точку зрения имеет, авторитетов для него нет, качества, в принципе, хорошие, толк будет… 

Спустя несколько месяцев, он звонил нам домой, но разговаривал с мамой, интересовался мной и моими успехами в школе, передавал приглашение в гости, но я так же скоро забыла это приглашение, как и обиду на него самого. Дружбы не случилось.

Уже много позже, будучи студенткой университета, я писала курсовую работу об алтайских журналистах и нашла несколько статей Рождественского. Зачиталась, начала искать еще, читать, делать выписки…и впервые я ощутила необъяснимое чувство упущенного времени. Прошло несколько лет, и в очередной приезд к маме я стала расспрашивать ее о Борисе Константиновиче, она удивилась и рассказала, что в феврале 2009 года его не стало.

«Знаешь, а ведь звонил он тебе, должно быть в начале декабря. Спросил, как твои успехи, все ли хорошо с учебой. А я ему похвалилась тогда, что тебя в новости на телевидение взяли. Он так расстроился, все говорил, что тупиковый путь, что нужно не с микрофоном бегать, а писать. Странный такой. Да ты в голову-то не бери, он болел тяжело, онкология, один совсем остался, Клара Ивановна же раньше умерла. А знаешь, что он еще натворил? Поджег свою библиотеку. Облил все бензином и подпалил. Говорят, полыхала, как факел… Ничего ровным счетом спасти не удалось…», - поделилась мама.

Я все вспоминаю ее слова и сожалею о не случившемся, печалюсь о не сделанном, недосказанном. И надо же было мне тогда обидеться на его слова, не понять, что намеренно он «колол» меня ёмкими фразами, пытаясь понять, что я за чертополох. И сколько интересных бесед мною упущено, и целая жизнь талантливого журналиста, человека с неспокойным сердцем прошла мимо меня…

И остались лишь крупицы памяти, да книга…из чужой библиотеки…

Прикосновение к вечности

Недавно в моей жизни случилась странная и невероятно глубокая встреча, прошла неделя, а я все вспоминаю детали и не могу забыть, как в те минуты чувствовала биение собственного сердца, схожее с гулкими ударами колокола.

Начну с предыстории.

Воскресным утром нас с мужем разбудил телефонный звонок. Звонила Юлия, внучка алтайского писателя Марка Юдалевича. В прошлом году Марк Иосифович умер, но осталась его уникальная библиотека, которую родные писателя решили выставить на продажу. Всю библиотеку, мы, конечно, приобрести не в силах (а жаль!), но поискать что-то интересное для нашей личной коллекции мы с мужем были не против. Так состоялась одна из самых важных и интересных встреч под занавес уходящего 2015 года. Это была встреча с … 60-ми годами прошлого века.

Юлия пригласила нас приехать в квартиру деда, что располагается в самом сердце Барнаула – в известном Доме под Шпилем. Именно в этой «сталинке», на третьем этаже много лет прожил легендарный писатель друг Евтушенко, приятель Пастернака и человек, лично знавший возлюбленную адмирала Колчака. Представляете, ПИ-СА-ТЕЛЬ! До сих пор меня поражает, что в Советском Союзе была такая профессия. Человек писал книги по заказу государства, ездил в творческие командировки и на различные писательские собрания…Удивительно!

Поднимаясь по лестнице, я проводила рукой по шершавым перилам, смотрела на выбоины в ступенях и думала – много лет также, как я по этой лестнице проходили известные литераторы и театралы на встречу с Марком Иосифовичем. 

Стоило переступить порог, как я оказалась в 60-х годах прошлого века. Здесь каждая вещь говорила о своем хозяине, каждая мелочь выдавала, что многие годы в этих стенах жил и творил настоящий писатель, собравший невероятную библиотеку. А библиотека и вправду была потрясающая! Книги были везде: на столах, на полках, стеллажах, в шкафах. Большие и маленькие, со «стажем» и современные издания. Каждая книга - целый мир, открываешь и видишь пометки на страницах, сделанные рукой писателя. Такие книги читать гораздо интереснее –что он думал, когда отмечал тот или иной абзац?

Я бродила по комнатам, разбирала завалы книг и находила настоящие сокровища! Были экземпляры с дарственной подписью авторов. Например, известного ученого-садовода и селекционера Лисавенко, или гениального врача-гематолога Баркагана. А еще на форзацах я находила витиеватые печати, указывающие на то, принадлежность к личной библиотеке Марка Юдалевича. 

Это было погружение в эпоху, соприкосновение с вечностью, сопричастность с жизнью человека, который всю свою жизнь занимался писательским трудом. Вся обстановка квартиры дышала временем, мне казалось, что вот-вот на маленькой кухоньке закипит чайник и супруга писателя, заядлая театралка, пригласит нас к столу, разливая настоящий индийский чай в тонкие чашки костяного фарфора. Под ногами скрипели старые половицы, а я все бродила между полок, снимая с них подлинные драгоценности в бумажном эквиваленте. Это было странное ощущение оторванности от времени настоящего и погружение во время минувшее. За окнами также как и десятки лет назад тихо падал снег, узловатая ветка клена неслышно касалась стекла и было похоже, что время остановило свой ход, замерло и смотрит на меня испытующим взглядом, будто вопрошая: «какие тайны ты хочешь узнать?»...Мне мерещилось, что среди растрепанных старых книг я вот-вот найду фотографию прекрасной Анны Тимиревой, возлюбленной Колчака. Ту самую фотографию, которую Анна Васильевна подарила писателю во время встречи. А встреча та началась с того, что Марк Иосифович в архивах нашел неотправленное письмо, адресованное любимой женщине адмирала. Юдалевич снял копию и вот, спустя десятки лет письмо, наполненное не расплескавшейся нежностью и тихой грустью, оказалось в ее руках. Анна Васильевна плакала, читая его и призналась, что «после Саши ей таких подарков никто не делал»…

И меня настолько поразило осознание того факта, что человек, в квартире которого я нахожусь и которому принадлежали все эти вещи, общался с живой легендой, с ниточкой, связующей наше время с царской дореволюционной Россией.

Я думала, что когда-то в этом причудливом доме, наполненном запахом книг и ощущением времени, жил человек с особым восприятием жизни, который все чувствовал иначе – острее и многограннее, таков уж писательский характер. И было грустно и тяжело от того, что после его ухода разоряется его гнездо. Все, что составляло его жизнь, отдается в чужие руки, какие? Чьи?...

Каждая вещь составляла песчинку его жизни. Вот эти тончайшие чашки от Ленинградского фарфорового завода – сколько писателей и людей искусства пили из них чай, находясь в гостях у мэтра? Какие задушевные разговоры, или наоборот горячие литературные споры слышали эти стены этой квартиры? Это было прикосновение к вечности, я оставляла следы своей души в этой комнате, на этих книгах, картинах и фарфоровых чашках. Это было странное откровение, будто это жилище делилось со мной своим настроением и ощущением безысходности. В какой-то момент пришло понимание, что я нахожусь у конечной точки эпохи, которая безвозвратно уходит.

…И все же есть надежда. Надежда на то, что книги из библиотеки писателя будут жить. Он будут жить полноценной жизнью, потому что мы будем их читать, и они займут почетное место на полках нашей библиотеки. Мы будем обсуждать прочитанное на нашей маленькой кухне за чашкой кофе из того самого сервиза, который видел стольких писателей и других замечательных людей. В наших силах дать этим вещам вторую жизнь. Пусть так и будет.

P.S. Мы выкупили два неполных сервиза из почти прозрачного костяного фарфора и несколько десятков удивительных книг, принадлежавших Марку Юдалевичу. И это наш не последний визит в эту квартиру, мы планируем еще приобрести книги из библиотеки Юдалевича. А о приобретенных книгах я расскажу позже.

Более подробно о Марке Юдалевиче можно прочесть здесь, в очень талантливой статье алтайского журналиста (ссылка). 

Осень, книги и заметки на полях

Осень этого года у меня с привкусом ванильного сиропа от кашля, не золотая, как прежде, а прозрачно-свинцовая, как низкое плотное небо, обещающее ранний снег.

Эти дни, наполненные до краев шорохом книжных страниц и ворчанием закипающего чайника, я провожу дома. Осенняя простуда выбила меня из рабочего режима. Бывают такие моменты, когда ты бежишь и не можешь остановиться, а в попытке затормозить, понимаешь, что упадешь и больно ударишься. Осознание этого не позволяет сбавить темп. В таких ситуациях все внутри меня сразу ломается, и я начинаю болеть. Но я благодарный и ответственный больной – соблюдаю все предписания доктора, кроме одного – засиживаюсь до ночи – читаю, читаю, думаю…

Начала читать Дмитрия Лихачева. Его «Письма о прекрасном» заставляют меня ворошить мысли, словно груду опавших листьев. Из самых потаенных глубин души они поднимают самые разные чувства, порождают самые разные размышления, заставляют оборачиваться и смотреть другими глазами на свои собственные поступки. Так много мелочей, о которых в повседневной жизни мы не задумываемся, из-за нехватки времени, из-за лености и пресловутого нежелания что-то замечать, кроме собственных прихотей и желаний. Я люблю, когда книги дают душевную встряску, прочитал и…словно заново увидел привычные явления и события. Иногда я читаю, и мне становится стыдно, что я не правильно живу, что, например, два дня назад я не проявила свою интеллигентность и не стала в …дцатый раз помогать человеку подробными разъяснениями его проблемы. А ведь могла бы…А мне не хочется, потому что для меня это не важно…

Читаю моего любимого Паустовского. Начала «Книгу жизни» и с упоением погружаюсь в его дивный мир, наполненный звуками, запахами, настроениями и неповторимой атмосферой минувшего века. Его язык неспешный, вдумчивый, сюжеты просты и понятны, но вместе с тем наполнены такими точными образами, что они кажутся осязаемыми.

В последнее время часто размышляю о языке, русской литературе, языковом наследии. Какое счастье, что я носитель этого удивительного и неповторимого языка. Даже не представляю, родись я, например, в Великобритании, как бы я читала русскую классику в переводе? Как передать прозрачную красоту Полесья Куприна в переводе? Или, как объяснить строчку Есенина: «Вечер черные брови насопил»?... Но, вместе с тем, есть у меня странная и не совсем понятная мне мечта (не ясно ее происхождение) – хотела бы прочесть Ремарка в подлиннике.

Каждый раз я страдаю, что жизнь проходит мимо меня – столько книг не прочитано, столько сюжетов не вышито, даже сейчас – я не могу просто лежать и болеть, мне хочется непрерывно читать, пополнять свой словарный запас, размышлять, узнавать новых авторов или возвращаться к старым, чтобы вновь и вновь переживать те эмоции с прочтением уже известных произведений. Это беспокойство дает мне возможность двигаться дальше, взрослеть, становиться мудрее и просто расти внутреннее. Растите над собой, работайте над своим содержанием, это так важно, в первую очередь, для самого себя.

Левитан

Все мои мысли сходились к тому, чтобы опубликовать эту заметку 30 августа, в день рождения человека и невероятного художника, которому посвящены эти строки, но все не складывалось. Казалось бы, время упущено, но нет, я не могу не поделиться, тем более, что такие воспоминания помогают переосмыслить события и почувствовать все с новой силой.

Я расскажу о моем знакомстве и бесконечной любви к работам Исаака Ильича Левитана.

Искусство как таковое нашей семье было чуждо, художественных школ никто не заканчивал, родители тяготели к естественным наукам, в семье никто не музицировал (кроме бабушки по отцу), тем более, никто не писал картин маслом, да и чтение стихов, в отличие от другой серьезной литературы, считалось не особенно полезным занятием. Но тяга ко всему этому была. Бабушка читала Блока, играла на гитаре и собирала свою небольшую, но крайне интересную коллекцию живописи, а мой отец…скупал на последние деньги альбомы с репродукциями художников.

Как сейчас помню, у нас была объемная потрепанная книга с глянцевыми листами – альбом – вместивший в себя все репродукции картин Третьяковской галереи. Эта книга была настолько громоздкая и тяжелая, что я приступала к ее просмотру, не иначе как усевшись в мое любимое бордовое кресло с высокой спинкой. К 12 годам я знала все репродукции, собранные под невзрачной серо-зеленой обложкой. Особенно мне нравились пейзажи и бытовая живопись. Бытовая живопись за то, что можно посмотреть быт людей, живших несколько веков назад, а пейзажи за их поэтичную и неброскую красоту, за то, что каждый пейзаж можно было «считывать» и домысливать по-своему. 

Пейзажи Левитана я знала наперечет. Для меня это были любимые страницы, которые я пересматривала без устали. Особенно потрясала картина «Над вечным покоем». Я могла рассматривать ее часами, что-то глубокое и скорбное рождалось внутри трепещущей детской души. Меня поражало небо, написанное, как мне казалось размашистыми мазками, словно разрывавшее полотно своим откровением и печальной, даже какой-то неистовой красотой. И этот одинокий крошечный храм, притулившийся на самом обрыве, его обветшалые стены, будто сопротивляющиеся всем семи ветрам. Я сравнивала эту картину с жизнью человека, который все время находился в поиске и, наконец, понял, что не давало покоя ему все эти годы.

Я любила картину «Осенний день. Сокольники». Удивляла и будила мое воображение затянутая в черные шелка фигурка барышни, изящно придерживающей шляпку. Я фантазировала о ее происхождении, роде занятий и той случайности, благодаря которой она попала в осенний парк. Непередаваемая красота и тоска увядающей листвы, отсвечивающая всей палитрой желтого цвета, поражала мое воображение. Позже я завела альбом, куда вклеивала любимые репродукции, аккуратно вырезанные из журналов. На первой же странице разместилось любимое мною произведение Левитана «Над вечным покоем».

Знакомство с Третьяковкой случилось у меня во взрослом возрасте. Я уже работала и командировка в Москву не обещала быть простой и непринужденной. Обычно в таких поездках задача одна – максимальное погружение в работу, однако первый день по прилету в столицу у нас выдался свободным. Трехчасовая разница во времени сулила остаться в гостинице и отоспаться перед непростым днем, но желание побродить по Москве было сильнее.

Я помню искрящийся майский день, прозрачный и утопающий в зеленой дымке, задумчивого Пушкина в бронзе, свечи диковинных каштанов, поразившие меня своим видом. До этого мне не доводилось их видеть в наших северных широтах. Ветер слегка трогал макушки этих стройных пирамидок и в воздухе кружил сладковатый запах, чуть отдающий ванилью. До Третьяковки мы дошли пешком, купили льготные билеты, как гости столицы, и каждый из нас отправился в свободное плавание по бесконечным залам, вытекающим один из другого переходами и лесенками. Было немноголюдно, я шла, что называется «наощупь».

Перед глазами вставали одна за другой картины, знакомые с детства. В оцепенении я замирала перед полотном Сурикова «Боярыня Морозова», раскинувшимся во всю стену, мне казалось, что я слышу звон кандальных цепей и проклятия неистовой бунтовщицы с горящими в исступлении глазами. С непередаваемым трепетом я всматривалась в лицо Пушкина на портрете кисти Тропинина, мне чудились золотые искорки в его чуть прищуренных глазах и тень едва заметной лукавой улыбки. Я поражалась чуть надменной и прохладной, словно питерский туман, красоте Неизвестной, изображенной умелой рукой гения Крамского, я печалилась, глядя на заплаканное бледное лицо юной невесты с полотна Пукирева «Неравный брак», но все же я искала другое…меня ждал Левитан. 

Я не знаю, что вывело меня в этот зал, но первое, что я увидела еще издалека – распластанное свинцовое небо и ветхую церквушку. Что-то внутри меня рванулось, перевернулось и запульсировало. Я остановилась, как вкопанная, не смея выдохнуть, шелохнуться, моргнуть… Это непередаваемое ощущение, что ты видишь шедевр воочию, пронзило меня. Я осознала, что вот – на расстоянии вытянутой руки – полотно, которое будоражило мою душу всю жизнь. Это полотно написано рукой гениального художника, каждый мазок ровно, что крупица сердца. Здесь, в нескольких метрах частица его бессмертной души. И у меня, девочки из далекой и суровой Сибири, есть возможность прикоснуться к этому сокровищу, испытать трепет от сопричастности. Внутри меня что-то неистово вздрагивало, отдавало набатом и рвалось на части. Когда я пришла в себя, рядом стояли ребята из нашей командировочной группы. Чья-то рука вложила мне в ладонь бумажную салфетку. Я смутилась и поняла, что плачу… 

Уже прошло пять лет, а я помню каждый удар моего сердца и каждую мысль, которая прорывала сознание в те краткие минуты потрясения. Это очень сложно передать словами, даже, несмотря на то, как богат и прекрасен наш язык. Могу сказать лишь одно, что испытать такое - великое счастье. 

P.S. Не знаю насколько интересно читать такие вещи, это сугубо личные воспоминания и потому они мне очень дороги. Я составляю что-то вроде личной копилки счастливых событий. Как у Тушновой – сто часов счастья. Мне просто спокойнее от осознания того, что мои сто часов счастья, пусть еще не прожитых и прочувствованных, записаны здесь.

Дорогой мой человек…

Бывают книги, которые меняют, открывают новые горизонты, заставляют думать и чувствовать этот мир иначе. Очень сложно передать, на какие внутренние точки воздействуют события, описанные в этих книгах, и как эта информация обрабатывается и циркулирует в сознании. Я очень долго собиралась написать об этой книге. Каждый раз настраивалась, начинала писать и понимала, что я пишу что-то чуждое. Быть может, и сейчас я расскажу не совсем то, что во мне пробудила и всколыхнула эта книга, но рассказать нужно, иначе от невысказанности сложно дышать и сложно жить. 

Итак, трилогия Юрия Германа «Дорогой мой человек».

Очень странное ощущение, когда читаешь произведение и понимаешь, что оно тебя меняет изнутри. Все, о чем ты думаешь, думала, что составляло твои сокровенные мысли, уже кем-то облечено в форму. Ты только об этом размышляешь, а кто-то уже сказал за тебя, сказал слово в слово, будто сорвал с губ твои же мысли. У меня есть странная особенность – я очень люблю читать книги о врачах. Может быть мне близка атмосфера, может быть, говорят гены, но если бы у меня была возможность повернуть время вспять, я бы не задумывалась над выбором профессии, хотя, я люблю свою нынешнюю работу. Не могу понять, как я дожила до 29 лет и не читала трилогию Германа? Должно быть, для каждой книги есть свой период и возраст. Я человек спокойный и очень уравновешенный, «характер нордический» - будто с меня списано, однако трилогия вызвала во мне фейерверк эмоций и переживаний. Сначала я читала ее неотрывно, а потом начала впитывать по капле, дозировать, чтобы не прочесть залпом все сразу. 

О чем эта книга? Эта книга о предназначении человека, о деле, которому ты служишь, о чести и, самое главное - о характере. О том, что каждый человек делает себя сам. Собирает каждый кирпичик по крупице, а уж потом из кирпичиков строит себя. Эта книга о том, что самое важное в любом деле – всецело отдавать себя своей страсти и работать, работать, работать. Для меня это очень близко, я не могу не вкладывать себя в работу. У многих это вызывает непонимание, раздражение, удивление, но ведь невозможно, проводя большую часть жизни в работе, делать эту работу плохо. Я не могу относиться спокойно к тому, что происходит вокруг, лениво созерцать и проходить мимо. Я уже упоминала цитату про сердце. Так вот мое сердце как раз такое, а не затянутое пленкой и не облепленное голубками. Я считаю, что нет ничего хуже и страшнее лени и равнодушия. Это то, что человека разлагает и отупляет. Раньше все списывали мои причуды на юношеский максимализм, но время идет, и говорить о максимализме в 29 лет уже неловко…

Еще эта книга о любви. О глубокой и даже жертвенной любви. Могу сказать точно, что как женщина я не способна на такую любовь, как Варя. Я не умею полностью растворяться в любимом человеке и принимать его интересы, как собственные. Это не мой путь. Я могу сосуществовать с человеком на одной территории только на условиях равноправия и сотрудничества, все остальное – против моего характера и воли. А Варя могла. Она любила Устименко просто за то, что он есть. Могла поступиться со своими желаниями, планами, мыслями только ради Володечки. На протяжении всей книги мне казалось, что он подавлял ее, а она принимала это как должное. Очень сложная и не совсем понятная для меня любовь. Иногда мне кажется, что люди, которые всецело растворяются в другом человеке, слабы как личности. 

Хотя, размышляя над характером главного героя, я ловила себя на мысли, что может быть эта одержимость работой не что иное, как заполнение пустоты? Сложно сказать, но полноценное развитие личности подразумевает развитие на всех фронтах, а не в одном векторе. Как бы то ни было, характер Устименко мне импонирует. 

Еще эта книга об учителях. О тех людях, которые встречаются на пути каждого человека, которые вкладывают в нас душу, чему-то учат, делают нас лучше. Эти люди, как путеводные звезды в наших жизнях, светят всегда, пока не погаснут сами. Встретить таких людей – великое счастье. 

Еще эта книга о выборе. Жить по зову сердца и не поступаться с внутренними принципами или начать свое падение и стать подлецом. Думаю, что в этой трилогии каждый найдет что-то свое, главное увидеть и правильно истолковать.

Дочитываю трилогию, я поймала себя на мысли: «Вот бы поработать с Устименко! Да что там, просто поговорить…».

Вот такие сложные и разные впечатления у меня вызвала эта трилогия. Знаю, что буду перечитывать. Скоро. Часто. Буду. И спасибо за такие книги, что они есть, что они попадают в руки в нужное время.

Январская акварель

Белая акварель января. Она настолько прозрачная и невесомая, что кажется, будто окружающего мира нет. Есть только талый снег и штрихи оголенных веток на серо-грозовом низком небе. Этот январь поражает своей призрачностью, размытостью очертаний и мыслей. Будто его нет, будто все происходит не со мной. Но есть снег, переходящий в дождь, есть следы на извилистых лесных тропках, ступишь, и тот час же отпечаток на снегу наполняется студеной талой водой.

Я запоминаю этот январь по настроению в миноре, по запаху мокрого снега, по хрусту отсыревших веток, по желтой опавшей хвое, распластанной диковинным игольчатым ковром. Я вглядываюсь в этот январь, вчитываюсь, вдумываюсь. Он отдает мне терпким, горьковатым вкусом стихов Ахмадулиной.

Я впитываю атмосферу и глубину зимнего месяца, который словно сбился с верного пути и, внезапно потерявшись во времени, перенял изменчивые черты беспечного апреля.  

Всего на пару минут...

Городская жизнь затягивает, она будто ставит какие-то рамки, за которые сложно выйти. Мне очень не хватает ощущения свободы и простора, необузданности и тишины, которые давал мне лес. Я скучаю по чувству единения с природой и оторванности от происходящего, которое раньше так часто посещало меня. Всякий раз, бывая у мамы, я рвусь в лес. Он обладает поистине целительной силой: проходят все печали, взгляд на происходящее проясняется, обиды и случайное недовольство отпускают. Я всегда внутренне очищаюсь в лесу. Несчастны те люди, которые не умеют чувствовать природу, ее голос, настроение, поддержку. В лесу время для меня замедляется, окружающий мир становится огромным, глубоким, неизведанным, интересным. Я люблю сидя под деревом чувствовать жизнь леса: шорохи, скрипы, постукивания, треск… 

Три излома на версту...

Природа напитывает силой, даже ускользающая осенняя красота. Каждый осенний день прекрасен по своему, но особенно мне запоминается лик поздней осени: прозрачные, словно нарисованные тушью голые ветки деревьев, щемящая пустота и глубокий белесый туман.

Губительная красота

Я помню те славные времена, когда после школы брала с собой Тотошку и отправлялась в лес. Мы с ним собирали хрупкие, липкие рыжики, жгли костер и варили на нем самый вкусный на свете чай из малиновых листьев и увядших веточек душицы…И казалось, что я самый счастливый человек на свете. Я бережно храню эти воспоминания, но как жаль, что в те времена невозможно вернуться…Я не прошу многого, мне не надолго, всего на пару минут…

Новая жизнь

Одиночество

Параллели

Глоток жизни

Капли

Братья

На изломе

Рыцарский цветок

Застенчивость