Наблюдаю

Катастрофически не хватает времени на вышивку. А ведь я не удержалась и заказала два набора от Риолис. Из числа новинок. Кто меня знает, тот наверняка понял, какие наборы, ну один-то точно. Подсказка: разве я могу спокойно пройти мимо Левитана? Когда буду вышивать – слабо себе представляю. Каждый день расписан до мелочей. 

Работа занимает много времени и сил, в таком режиме буду до конца декабря. С одной стороны я люблю динамику, с другой – иногда хотелось бы сбавить обороты. Еще тренировки у меня и Ильи, три раза в неделю, а еще плавание у сына. С завтрашнего дня добавится массаж. Я прикупила несколько книг, запланировала несколько игрушек – пока все ждет своего часа. Ночами, а я заканчиваю основную работу в 24.00, ничего не могу – после тренировок хочется спать. 

По утрам, когда у меня более-менее есть свободное время, мы гуляем. Так хорошо идти по городу, утопающему в желтой листве… Каждый раз маршруты у нас меняются, но я стараюсь неизменно проходить мимо одного дома. Удивительный, надо сказать, дом! В одной из квартир на первом этаже живет попугай. Клетку с ним часто выставляют на окно. Каждый день я наблюдаю за этим чудом природы: как он смотрит на прохожих, как прихорашивается, как спит, спрятав голову под крыло. Большая птица, с зеленоватыми перьями и красными пятнышками на щеках. Что за вид? В другом окне нас ежедневно встречает милый щенок таксы. Совсем малыш – огромные уши несоразмерны голове. Смотрит в окошко, удивляется, гавкает. А в третьем окне на подоконнике стоит аквариум с рыбками. Те ничего не делают, но все равно интересно наблюдать за их рыбьей жизнью. 

Я поймала себя на мысли, что в круговерти дней так нужно и важно останавливаться, уметь видеть и воспринимать. Странно, но со временем яркость восприятия исчезает. Я так боялась достичь дна этого открытия. Когда я почувствовала у себя первые симптомы этого состояния, я срочно занялась «самолечением». Так страшно мне стало превратиться в одного из тех взрослых, о которых говорил Маленький принц. И сейчас я делаю паузы, наблюдаю, пытаюсь понять, какие чувства и мысли вызывает во мне то или событие. Ведь это так просто и одновременно сложно…

Зеркальце с финифтью

Ростов, 1937 год. Финифтяная артель «Возрождение» 

…Комнатка была небольшая, потолок невысокий, окна подслеповатые. Сложно было представить, как в такой тесноте умещались сразу несколько столов, за которыми работали эмальеры. У окна, наклонившись над круглой металлической пластинкой, сидела совсем молоденькая девушка с упрямым подбородком. Ссутулившись, она кропотливо выписывала на металле цветок розы. Мазки ее кисти были уверенными, выбранные цвета – сочными и чистыми. 

Невысокий мужчина с седеющими висками вошел в мастерскую: 

- Нина, кто тебе позволил переводить материалы? Я же сказал: рисуем на бумаге контур карандашом, затем обозначаем свет и тень. Только после того, как вы все, он окинул взглядом, других молодых мастеров за столами, овладеете техникой светотени, я позволю вам перейти к работе с акварелью! 

Девушка не подняла головы. Она продолжала медленно и уверенно писать цветок. Художник подошел ближе, чтобы разглядеть работу: 

- Мещанские розы? Бордового добавь для глубины ближе к основанию цветка. Неплохо. Но что за пошлый сюжет? Нужно что-то воодушевляющее, восхваляющее революцию, человека труда! Кому нужны твои розы? Будуарные кокотки, пудрившие носики, остались в прошлом… 

Девушка подняла голову и спокойно спросила: 

- Александр Алексеевич, я хочу написать берег моря. Знойную южную природу, волны, бьющиеся о скалы… Не вот эти всем известные березки средней полосы, которые пишут все, -- сказала девушка, небрежно указав на образцы, лежащие на столе стопкой. 

- Забудь! Наша артель и так работает в убыток – новому классу не нужны карманные зеркальца, пудреницы и брошки! А ты со своими глупыми рассуждениями! 

Художник Александр Алексеевич Назаров даже не мог предположить, что спустя несколько лет, финифтяная артель «Возрождение» со своими брошками и мещанскими зеркальцами вызовет искренний восторг иностранцев на международной выставке в Брюсселе в 1958 году, а в тоненькая девушка с упрямым подбородком станет одним из самых известных мастеров-эмальеров. 

Портрет Н.Н. Старчиковой работы Н.М. Хрыкова, 1953 г.

Нина Николаевна Старчикова – удивительное явление в судьбе ростовской финифти. В 16 лет она поступила на работу в финифтяную артель «Возрождение» и посвятила этому ремеслу более полувека. Старчикова была свидетелем самых тяжелых времен и самого яркого расцвета финифтяного промысла. Несколько лет она возглавляла артель. В своих воспоминаниях она пишет, как однажды пришлось продавать продукцию в одной из московских гостиниц: 

«Мне пришлось на пустом месте искать сбыт. Помню, приехала случайно в Ярославль, в наш облпромсовет, и слышу, идет разговор о какой-то выставке, я поинтересовалась, мне ответили, что не поздно в ней принять участие. В одной из гостиниц Москвы шла распродажа продукции всех промыслов. Взяла всего три-четыре или пять зеркал с цветочками, с пейзажами, и продала всю эту продукцию по договорам, по маленьким кучкам. Вот с этого и началось. Мы заключили договоры с различными базами и магазинами на целый год вперед, и уже тогда начали стабильно работать. Так было в течение всех трех последующих лет». 

Н.Н Старчикова и художественный руководитель финифтяного цеха А.Д. Галядкин

Несмотря на то, что Нина Николаевна руководила артелью, творческую работу она не оставила. Излюбленные ее темы – цветы и южные пейзажи. 

«В коллекции Государственного музея-заповедника «Ростовский кремль» хранится круглая пластинка для пудреницы с изображением розы. В центре на белом фоне изображен бутон пышной пурпурной розы на коротком стебле с маленьким бутоном слева и несколькими ярко-зелеными листьями. Изображение реалистичное, роза на стебле аккуратно вписана в плоскость пластины, объем цветка строится за счет сочетания светлых и темных пятен, контуры лепестков кое-где на границах света и тени выделены более темным цветом. Художник вводит декоративные элементы, оживляющие рисунок: штрихи нежно-зеленой травки, направленные от центра к краям пластины. Листья написаны пятнами от более светлого в центре к более плотному цвету по краям, прожилки на них прочерчены красновато-коричневыми линиями. Нина Николаевна чаще писала цветы, но иногда копировала образцы с пейзажными мотивами. Так, например, в коллекции ГИМа хранится ее пластина для броши с изображением берега моря с пальмами», - пишет исследователь ростовской финифти В.Ф. Пак. 

Советская система планирования ставила производителей в очень жесткие рамки – стоило только обозначиться желание заработать на продукции – сразу же снижались расценки и завышался план. Работники «Возрождения» не выполнили в который раз завышенный план, после этого Нину Николаевну сняли с работы. Однако она, прикипев, сердцем к финифтяному промыслу, перешла на работу в живописный цех, где долгие годы занималась своей любимой цветочной росписью и вела очень значимую работу по сохранению высокого качества живописной продукции фабрики «Ростовская финифть», будучи бессменным членом отдела технического контроля.

Карманное зеркальце в портретом Н.Н. Старчиковой кисти Н.М.Хрыкова, 1950-гг.

В моей личной коллекции есть чудесный образец ростовской финифти – видавшее виды карманное зеркальце 50-х годов ХХ века. По легенде, роспись на задней стенке изделия - кисти Нины Старчиковой. 

Вещица эта невозможно атмосферная, напитанная духом ушедшей эпохи. Несколько лет назад я хотела отдать ее на реставрацию, но потом передумала, потому что после проведенных работ, как мне кажется, она утратит свой временной шарм. Я храню это зеркальце, как память о послевоенном времени, об уникальном промысле, о человеке, который всю свою жизнь посвятил этому удивительному ремеслу.

Книга из чужой библиотеки

Многие убеждены, что ни о чем не нужно жалеть – все идет, так как должно быть. А я все равно жалею: о несостоявшихся встречах, о несказанных словах, о не случившейся дружбе… Вот и сейчас, оглядываясь на 29 лет моей жизни я нет-нет да и вспомню о людях, которые были очень близко, но так случилось, что прошли мимо моей судьбы стороной. 

Недавно, разбирая книжный шкаф, я нашла книгу, которая заставила меня перетряхнуть воспоминания о человеке, который определил мое отношение к профессии.

С самого начала я росла очень своеобразным ребенком, не сказать, что родители денно и нощно занимались моим воспитанием и прививали хороший вкус, нет. Мое воспитание складывалось из прочтенных книг. Бог невесть откуда я узнавала об авторах, отыскивала их в семейной библиотеке, а бывало и в школьной, и читала. Так, одна фамилия дополняла другую и вот уже через целую плеяду, связанных меж собой людей другой временной эпохи, я познавала жизнь нынешнюю. Выбор книг зачастую был противоречивый: письма Бетховена соседствовали с учениями Леонардо да Винчи, работы Станиславского стояли в одном ряду с книгами по судебной медицине. Были и особые пристрастия: безрассудная любовь к Есенину и почитание творческого гения Пастернака. Все это рождало странный, наполненный разными ощущениями и впечатлениями мир, одного отдельно взятого подростка. Ночами писались стихи, получалось некое подражание Ахматовой, потому что своего стиля еще не было, а начинать с чего-то было нужно…

Помню однажды, про меня написали статью в местной газете. Даже шрифт заголовка и тот до сих пор стоит перед глазами, пафосного такого заголовка: «Могу день и ночь читать Есенина и Пастернака». Уже не знаю, говорила ли я такое, наверное, нет, потому что читала я много, но при всем этом оставалась обычным ребенком со своими горестями и радостями в виде двоек по алгебре и любимых мною походов по грибным местам. Статья эта очень осложнила мне жизнь – ребята во дворе читали ее вслух и громко смеялись, цитировали меня и коверкали слова. Было очень обидно, тогда я еще не понимала, что они просто завидовали. Объяснить мне это тоже было некому. Однако этот противоречивый материал, рисовавший меня страшно одаренным ребенком, попал в руки к приятелю моего отца. В то время это был очень матерый и известный не только в крае, но и за его пределами, журналист Борис Рождественский. Не знаю, по какой причине, но этот человек захотел меня увидеть и передал через отца, отношения с которым у нас уже были в стадии безразличия, приглашение в гости. Я насторожилась и внутренне напряглась, но приняла приглашение. 

Помню теплый летний день, широкую центральную улицу, солнце, пробивающееся сквозь круглые молодые еще тополиные листья, а я шагаю на встречу и все думаю: «а надо ли?». Дом его был большой, с высоким мезонином, утопавший в цветущей сирени и багульнике. Калитка скрипучая, рассохшаяся, будто никто ее никогда не ремонтировал. «Сразу видно, человек творческой профессии живет, интеллигент, не может привести в порядок», - подумалось мне. Тогда же мне вспомнилась история с дедушкой, который увидел непоправимую поломку и обесточивание летней кухни в обычной перегоревшей лампочке. Деду просто не пришло в голову, что она… попросту перегорела. Вот и здесь история мне показалась похожей. 

Встретила меня супруга журналиста – сухонькая и очень манерная женщина в ослепительно белой блузе с пышными рукавами. «Клара Ивановна», - сказала она мне, протянув худую ухоженную руку. Хозяин дома меня встречать не спешил, и Клара Ивановна, предложив чай, провела меня в библиотеку. Я зашла в распахнутую дверь и замерла – это была настоящая библиотека со стеллажами под самый потолок, со стремянкой, с причудливыми картинами на стенах. Книг было очень много, разных, в старых переплетах и в новых, в ярких съемных обложках и с матерчатыми боками…Я заметила на полках знаменитую серию «Библиотека всемирной литературы» (БВЛ), насчитывавшую 200 книг, по тем временам редкость и сказочное богатство для любого библиофила. Вся история человечества, начиная от античности и до наших дней, была собрана под этими причудливыми обложками – 163 килограмма знаний и человеческих впечатлений (именно столько весили все 200 томов).

Пока я в изумлении созерцала библиотеку, из-за стеллажа вышел кругленький, приземистый человечек с большой седой головой. Я взглянула на него и уловила неясное сходство с…гномом. Он предложил мне сесть и начал расспрашивать обо всем на свете. Я помню, что отвечала сбивчиво, а он задавал вопросы голосом экзаменатора, с легкостью перескакивал с одной темы на другую и не давал закончить ответ. Потом выдал, что журналисту следует уметь четко формулировать свои мысли и больше читать. На его взгляд, моим непростительным упущением было то, что в свои 13 лет я не читала Гомера. А «Божественная комедия» Данте, не произведшая на меня должного впечатления, верное свидетельство моего дурновкусия. 

Я терялась от такого разговора, родные меня никогда не хвалили, но и такое открытое порицание моих интересов я тоже не встречала. А он все говорил и говорил о литературе, о журналистике, о служении слову…Беседа у нас не клеилась, и я засобиралась уходить, тогда Борис Константинович с усмешкой сказал: «Ну что ж, нужно формировать у тебя вкус к хорошей литературе, милая». 

Он подал мне две книги: название первой я упорно не могу вспомнить, а вторая - Игорь Северянин. Прощаясь, он сказал, что как только я прочту книги, должна прийти снова. Провожавшая меня Клара Ивановна, пыталась отвлечь разговорами о чудных садовых пионах, набравших цвет, но меня, к ее сожалению, цветы в тот момент не особенно волновали. Правду сказать, меня очень обидело пренебрежительное отношение этого человека, и пусть к нему пришла обычная школьница, это не давало ему права так открыто заявлять о несостоятельности моих литературных вкусов. Не сложно догадаться, что после такого «радушного» приема, к журналисту я больше не пошла. И от того более странно было услышать его слова, переданные моему отцу, что мол, ребенок-то сам у себя на уме, точку зрения имеет, авторитетов для него нет, качества, в принципе, хорошие, толк будет… 

Спустя несколько месяцев, он звонил нам домой, но разговаривал с мамой, интересовался мной и моими успехами в школе, передавал приглашение в гости, но я так же скоро забыла это приглашение, как и обиду на него самого. Дружбы не случилось.

Уже много позже, будучи студенткой университета, я писала курсовую работу об алтайских журналистах и нашла несколько статей Рождественского. Зачиталась, начала искать еще, читать, делать выписки…и впервые я ощутила необъяснимое чувство упущенного времени. Прошло несколько лет, и в очередной приезд к маме я стала расспрашивать ее о Борисе Константиновиче, она удивилась и рассказала, что в феврале 2009 года его не стало.

«Знаешь, а ведь звонил он тебе, должно быть в начале декабря. Спросил, как твои успехи, все ли хорошо с учебой. А я ему похвалилась тогда, что тебя в новости на телевидение взяли. Он так расстроился, все говорил, что тупиковый путь, что нужно не с микрофоном бегать, а писать. Странный такой. Да ты в голову-то не бери, он болел тяжело, онкология, один совсем остался, Клара Ивановна же раньше умерла. А знаешь, что он еще натворил? Поджег свою библиотеку. Облил все бензином и подпалил. Говорят, полыхала, как факел… Ничего ровным счетом спасти не удалось…», - поделилась мама.

Я все вспоминаю ее слова и сожалею о не случившемся, печалюсь о не сделанном, недосказанном. И надо же было мне тогда обидеться на его слова, не понять, что намеренно он «колол» меня ёмкими фразами, пытаясь понять, что я за чертополох. И сколько интересных бесед мною упущено, и целая жизнь талантливого журналиста, человека с неспокойным сердцем прошла мимо меня…

И остались лишь крупицы памяти, да книга…из чужой библиотеки…

Прикосновение к вечности

Недавно в моей жизни случилась странная и невероятно глубокая встреча, прошла неделя, а я все вспоминаю детали и не могу забыть, как в те минуты чувствовала биение собственного сердца, схожее с гулкими ударами колокола.

Начну с предыстории.

Воскресным утром нас с мужем разбудил телефонный звонок. Звонила Юлия, внучка алтайского писателя Марка Юдалевича. В прошлом году Марк Иосифович умер, но осталась его уникальная библиотека, которую родные писателя решили выставить на продажу. Всю библиотеку, мы, конечно, приобрести не в силах (а жаль!), но поискать что-то интересное для нашей личной коллекции мы с мужем были не против. Так состоялась одна из самых важных и интересных встреч под занавес уходящего 2015 года. Это была встреча с … 60-ми годами прошлого века.

Юлия пригласила нас приехать в квартиру деда, что располагается в самом сердце Барнаула – в известном Доме под Шпилем. Именно в этой «сталинке», на третьем этаже много лет прожил легендарный писатель друг Евтушенко, приятель Пастернака и человек, лично знавший возлюбленную адмирала Колчака. Представляете, ПИ-СА-ТЕЛЬ! До сих пор меня поражает, что в Советском Союзе была такая профессия. Человек писал книги по заказу государства, ездил в творческие командировки и на различные писательские собрания…Удивительно!

Поднимаясь по лестнице, я проводила рукой по шершавым перилам, смотрела на выбоины в ступенях и думала – много лет также, как я по этой лестнице проходили известные литераторы и театралы на встречу с Марком Иосифовичем. 

Стоило переступить порог, как я оказалась в 60-х годах прошлого века. Здесь каждая вещь говорила о своем хозяине, каждая мелочь выдавала, что многие годы в этих стенах жил и творил настоящий писатель, собравший невероятную библиотеку. А библиотека и вправду была потрясающая! Книги были везде: на столах, на полках, стеллажах, в шкафах. Большие и маленькие, со «стажем» и современные издания. Каждая книга - целый мир, открываешь и видишь пометки на страницах, сделанные рукой писателя. Такие книги читать гораздо интереснее –что он думал, когда отмечал тот или иной абзац?

Я бродила по комнатам, разбирала завалы книг и находила настоящие сокровища! Были экземпляры с дарственной подписью авторов. Например, известного ученого-садовода и селекционера Лисавенко, или гениального врача-гематолога Баркагана. А еще на форзацах я находила витиеватые печати, указывающие на то, принадлежность к личной библиотеке Марка Юдалевича. 

Это было погружение в эпоху, соприкосновение с вечностью, сопричастность с жизнью человека, который всю свою жизнь занимался писательским трудом. Вся обстановка квартиры дышала временем, мне казалось, что вот-вот на маленькой кухоньке закипит чайник и супруга писателя, заядлая театралка, пригласит нас к столу, разливая настоящий индийский чай в тонкие чашки костяного фарфора. Под ногами скрипели старые половицы, а я все бродила между полок, снимая с них подлинные драгоценности в бумажном эквиваленте. Это было странное ощущение оторванности от времени настоящего и погружение во время минувшее. За окнами также как и десятки лет назад тихо падал снег, узловатая ветка клена неслышно касалась стекла и было похоже, что время остановило свой ход, замерло и смотрит на меня испытующим взглядом, будто вопрошая: «какие тайны ты хочешь узнать?»...Мне мерещилось, что среди растрепанных старых книг я вот-вот найду фотографию прекрасной Анны Тимиревой, возлюбленной Колчака. Ту самую фотографию, которую Анна Васильевна подарила писателю во время встречи. А встреча та началась с того, что Марк Иосифович в архивах нашел неотправленное письмо, адресованное любимой женщине адмирала. Юдалевич снял копию и вот, спустя десятки лет письмо, наполненное не расплескавшейся нежностью и тихой грустью, оказалось в ее руках. Анна Васильевна плакала, читая его и призналась, что «после Саши ей таких подарков никто не делал»…

И меня настолько поразило осознание того факта, что человек, в квартире которого я нахожусь и которому принадлежали все эти вещи, общался с живой легендой, с ниточкой, связующей наше время с царской дореволюционной Россией.

Я думала, что когда-то в этом причудливом доме, наполненном запахом книг и ощущением времени, жил человек с особым восприятием жизни, который все чувствовал иначе – острее и многограннее, таков уж писательский характер. И было грустно и тяжело от того, что после его ухода разоряется его гнездо. Все, что составляло его жизнь, отдается в чужие руки, какие? Чьи?...

Каждая вещь составляла песчинку его жизни. Вот эти тончайшие чашки от Ленинградского фарфорового завода – сколько писателей и людей искусства пили из них чай, находясь в гостях у мэтра? Какие задушевные разговоры, или наоборот горячие литературные споры слышали эти стены этой квартиры? Это было прикосновение к вечности, я оставляла следы своей души в этой комнате, на этих книгах, картинах и фарфоровых чашках. Это было странное откровение, будто это жилище делилось со мной своим настроением и ощущением безысходности. В какой-то момент пришло понимание, что я нахожусь у конечной точки эпохи, которая безвозвратно уходит.

…И все же есть надежда. Надежда на то, что книги из библиотеки писателя будут жить. Он будут жить полноценной жизнью, потому что мы будем их читать, и они займут почетное место на полках нашей библиотеки. Мы будем обсуждать прочитанное на нашей маленькой кухне за чашкой кофе из того самого сервиза, который видел стольких писателей и других замечательных людей. В наших силах дать этим вещам вторую жизнь. Пусть так и будет.

P.S. Мы выкупили два неполных сервиза из почти прозрачного костяного фарфора и несколько десятков удивительных книг, принадлежавших Марку Юдалевичу. И это наш не последний визит в эту квартиру, мы планируем еще приобрести книги из библиотеки Юдалевича. А о приобретенных книгах я расскажу позже.

Более подробно о Марке Юдалевиче можно прочесть здесь, в очень талантливой статье алтайского журналиста (ссылка). 

«Литературные портреты. Женский взгляд». Лаура Риши (по книге П. Зюскинда «Парфюмер»)

Этот ни на что непохожий роман – мистический эликсир. Он соткан из самых разных запахов и эмоций. Его можно или неистово любить, или ненавидеть, и только равнодушие к нему – нонсенс. «Парфюмер» прекрасен по всем своим свойствам, он открывает самый неведомый, непостижимый и запретный из миров – мир запахов. 

Гренуй обладает невероятным и самым сложным даром – умением понимать запахи. Этот дар для него счастье и боль, наслаждение и отвращение, поклонение и порицание, наваждение и иссушение, это то, ради чего он существует, что им движет и ведет его.

Сложно принять и понять, но в широком понимании Гренуй не убийца. Он - исследователь, эмпирик, первооткрыватель и даже своего рода гений. Жизнь для него обрела смысл лишь с пониманием того, каким должен быть идеальный запах. Он с маниакальным упорством ищет составляющие этого невероятного аромата, сгенерированного его разумом. 

Первый лейтмотив романа – запах, второй – запах, исходящий от рыжей женщины. Роман соткан из сотен запахов и шлейфов полутонов, мастерски переданных в словесной форме. Для Гренуя женщина – инструмент и представляет ценность лишь как носитель аромата. Его последняя жертва – Лаура – прекрасна до той степени, в которой ее тело источает пьянящий запах…

Этот роман я люблю безмерно и самозабвенно. Всякий раз он повергает меня самые разные состояния – от безграничной любви, до всепоглощающего отвращения. Этот роман – не что иное, как драгоценный словесный эликсир, вкус которого открывается только самым искушенным.

Дорогой мой человек…

Бывают книги, которые меняют, открывают новые горизонты, заставляют думать и чувствовать этот мир иначе. Очень сложно передать, на какие внутренние точки воздействуют события, описанные в этих книгах, и как эта информация обрабатывается и циркулирует в сознании. Я очень долго собиралась написать об этой книге. Каждый раз настраивалась, начинала писать и понимала, что я пишу что-то чуждое. Быть может, и сейчас я расскажу не совсем то, что во мне пробудила и всколыхнула эта книга, но рассказать нужно, иначе от невысказанности сложно дышать и сложно жить. 

Итак, трилогия Юрия Германа «Дорогой мой человек».

Очень странное ощущение, когда читаешь произведение и понимаешь, что оно тебя меняет изнутри. Все, о чем ты думаешь, думала, что составляло твои сокровенные мысли, уже кем-то облечено в форму. Ты только об этом размышляешь, а кто-то уже сказал за тебя, сказал слово в слово, будто сорвал с губ твои же мысли. У меня есть странная особенность – я очень люблю читать книги о врачах. Может быть мне близка атмосфера, может быть, говорят гены, но если бы у меня была возможность повернуть время вспять, я бы не задумывалась над выбором профессии, хотя, я люблю свою нынешнюю работу. Не могу понять, как я дожила до 29 лет и не читала трилогию Германа? Должно быть, для каждой книги есть свой период и возраст. Я человек спокойный и очень уравновешенный, «характер нордический» - будто с меня списано, однако трилогия вызвала во мне фейерверк эмоций и переживаний. Сначала я читала ее неотрывно, а потом начала впитывать по капле, дозировать, чтобы не прочесть залпом все сразу. 

О чем эта книга? Эта книга о предназначении человека, о деле, которому ты служишь, о чести и, самое главное - о характере. О том, что каждый человек делает себя сам. Собирает каждый кирпичик по крупице, а уж потом из кирпичиков строит себя. Эта книга о том, что самое важное в любом деле – всецело отдавать себя своей страсти и работать, работать, работать. Для меня это очень близко, я не могу не вкладывать себя в работу. У многих это вызывает непонимание, раздражение, удивление, но ведь невозможно, проводя большую часть жизни в работе, делать эту работу плохо. Я не могу относиться спокойно к тому, что происходит вокруг, лениво созерцать и проходить мимо. Я уже упоминала цитату про сердце. Так вот мое сердце как раз такое, а не затянутое пленкой и не облепленное голубками. Я считаю, что нет ничего хуже и страшнее лени и равнодушия. Это то, что человека разлагает и отупляет. Раньше все списывали мои причуды на юношеский максимализм, но время идет, и говорить о максимализме в 29 лет уже неловко…

Еще эта книга о любви. О глубокой и даже жертвенной любви. Могу сказать точно, что как женщина я не способна на такую любовь, как Варя. Я не умею полностью растворяться в любимом человеке и принимать его интересы, как собственные. Это не мой путь. Я могу сосуществовать с человеком на одной территории только на условиях равноправия и сотрудничества, все остальное – против моего характера и воли. А Варя могла. Она любила Устименко просто за то, что он есть. Могла поступиться со своими желаниями, планами, мыслями только ради Володечки. На протяжении всей книги мне казалось, что он подавлял ее, а она принимала это как должное. Очень сложная и не совсем понятная для меня любовь. Иногда мне кажется, что люди, которые всецело растворяются в другом человеке, слабы как личности. 

Хотя, размышляя над характером главного героя, я ловила себя на мысли, что может быть эта одержимость работой не что иное, как заполнение пустоты? Сложно сказать, но полноценное развитие личности подразумевает развитие на всех фронтах, а не в одном векторе. Как бы то ни было, характер Устименко мне импонирует. 

Еще эта книга об учителях. О тех людях, которые встречаются на пути каждого человека, которые вкладывают в нас душу, чему-то учат, делают нас лучше. Эти люди, как путеводные звезды в наших жизнях, светят всегда, пока не погаснут сами. Встретить таких людей – великое счастье. 

Еще эта книга о выборе. Жить по зову сердца и не поступаться с внутренними принципами или начать свое падение и стать подлецом. Думаю, что в этой трилогии каждый найдет что-то свое, главное увидеть и правильно истолковать.

Дочитываю трилогию, я поймала себя на мысли: «Вот бы поработать с Устименко! Да что там, просто поговорить…».

Вот такие сложные и разные впечатления у меня вызвала эта трилогия. Знаю, что буду перечитывать. Скоро. Часто. Буду. И спасибо за такие книги, что они есть, что они попадают в руки в нужное время.

Мои Ахматова и Пастернак

Это было на исходе 90-х. Сложное и жесткое время, когда белое и черное смешалось и породило непроглядную серость. И оттого еще более странно понимать, что именно на этот период пришлись самые счастливые годы моего детства. Поистине дети устроены иначе, а может быть, память просто хранит блики счастья и в нужное время подкидывает их в виде воспоминаний…

Я вспомнила об этих событиях случайно, перебирая книги. У меня есть такие экземпляры, которые со мной практически всю мою жизнь – перевожу их с собой с места на место и…перечитываю. Это мой самый дорогой багаж. Бывает так – открываю наугад и начинаю читать страницу за страницей. Среди старожилов моей библиотеки есть два увесистых тома с золочеными буквами на обложках – это Ахматова и Пастернак. История их появления в моей библиотеке не совсем обычна. Пожалуй, об этом и расскажу.

…Медный светильник с желтым стеклянным абажуром наполнял маленькую узкую комнатку приглушенно-теплым светом. Часы в массивной хрустальной оправе показывали начало второго ночи – до утра еще время есть, главное, чтобы мама не заметила полоску света, пробивавшуюся из-под не плотно притворенной двери. Иначе заберет светильник, а читать под одеялом с фонариком – не лучшая затея. Читать по всей ночи мне разрешалось только на выходных, а в остальное время – режим, школу никто не отменял. Мама строгая – нахмурит тонкие брови, попробуй – возрази.

Еще десяток страниц и библиотечная книжка о поэтах Серебряного века будет дочитана. Они, поэты, с их странным укладом жизни и непостижимыми стихами, давно не давали мне покоя. И вся это тема Серебряного века будто бы преследовала меня. Вот только на днях видела в продаже две книги из одной серии – Ахматову и Пастернака. Только видела, но в даже в руках не держала - продавец не позволила. Едва смерила холодным взглядом и попросила отойти от прилавка. Понимает ведь, что денег на такие дорогие книги у меня нет. «Наверное, у людей вообще нет денег на книги, – размышляла я, стоя у чуть завалившегося вбок прилавка, - даже популярные любовные романы и те одиноко стояли на ободранных полках».

Но то, что книги никто не покупал, мне давало надежду. Мне-то они были нужны! Вот как - позарез! Каждый раз после школы я заходила в магазин, проходила ряды всякой всячины, начиная от скрученных шлангов для полива и заканчивая универсальными электроплитками, и оказывалась у небольшого стеллажа, почти спрятанного за прилавком, где и стояли «мои» книги. Ах, какие они были красивые – в съемных розово-бордовых обложках с золотым тиснением, тяжелые, иллюстрированные невероятной графикой, сладковато пахнущие типографской краской…Но про запах типографской краски я узнала потом, а пока я изо дня в день ходила и проверяла их наличие на полках странного магазина. Про этот магазин тоже стоит рассказать отдельно: чего там только не было! В 90-х, наверное, все магазины были такими, продавали все и сразу: елочные игрушки не в сезон и постельные принадлежности, ткани для шитья безумных расцветок и семена для посадки диковинных цветов, дачные тачки с одним колесиком и различные чистящие средства. Удивительно просто, как среди этого всего барахла уживался покосившийся стеллаж с несколькими книжными полками. Неправдоподобными среди одноразовых любовных романов выглядели и два тома классики. Еще более странным, должно быть, казалось паломничество несуразной маленькой девочки в больших очках, которая подолгу стояла у высокого прилавка и, ничего не купив, всякий раз уходила. 

На мой 12-й день рождения я не ожидала чего-то особенного. В нашей семье дни рождения не праздновали. Скромный домашний ужин и все. И совсем было не важно, какие угощения на столе и что подарят, важно, что в этот день меня ни за что не ругали, чего бы я не натворила. В этот день, я получила неожиданный подарок от отца в виде денег. Это было вдвойне странно и сложно для моего восприятия: после развода с мамой отец не особенно интересовался моей жизнью, с праздниками не поздравлял, тем более, не делал подарков. Подаренная сумма была значительной – сто рублей. И я уже знала, на ЧТО я потрачу эти деньги.

В магазин я, наверное, бежала или летела... Не помню. Покупала, как во сне, а домой несла с гордостью. Мама, увидев покупку, удивилась, а когда узнала цену, то вздохнула, но за транжирство ругать не стала – в день рождения же все можно! 

Драгоценная пыль времени

«Сколько будут идти эти часы, столько будет биться сердце нашей любви», - говорила моя бабушка, показывая изящные позолоченные часики, подаренные ей моим дедом. Это был поистине дорогой подарок во всех смыслах, особенно в непростое послевоенное время. Хотя, жить и любить хочется всегда, во все времена, какими тяжелыми бы они не были.

Бабушка была строгой, холодной и спокойной, а дед наоборот – непредсказуемый балагур. Для нее первая встреча прошла незамеченной, а ему запомнилась. Шутка ли – полчаса ожидать на морозе, когда она примет привезенный в буфет хлеб – все с чувством, с толком, с расстановкой, что называется «по уму». Иначе быть не могло – война, на вес золота каждая пайка хлеба. Строгая буфетчица не соглашалась на компромиссы, все делала на совесть, была сдержанна, молчалива, а когда поступило предложение сходить вместе на танцы, без объяснений ответила отказом. Было над чем задуматься! Тогда в ход пошла тяжелая артиллерия – дед каждый вечер стал поджидать ее после вечерних смен и украдкой, чтобы она не заметила, провожать до дома. Спустя несколько месяцев, бабушка уступила – разрешила провожать ее открыто, да и на танцах под «Синенький скромный платочек» они неизменно стали танцевать вместе. 

После войны они поженились, собственно и свадьбы никакой не было – пошли и просто расписались. Жили скромно, но бабушка с особой теплотой вспоминала, что дед был большим фантазером и всегда знал, чем ее удивить: оставлял украдкой на работе букеты полевых цветов, доставал дефицитные гранаты, помня, что у бабушки низкий гемоглобин, своими руками шил крошечные домашние тапочки (бабушка - обладательница маленького размера ноги), а однажды, возвращаясь из командировки, на все деньги купил в подарок часы, зная, что ему сильно попадет за дорогую незапланированную покупку. По меркам того времени, они были очень дорогие. Бабушка вспоминает, что иной раз ей было просто стыдно надевать их, потому что в послевоенное лихолетье далеко не у всех была возможность даже просто купить приличную одежду, не говоря уже о такой роскоши как часы! Но часы были ее, они ровно тикали и напоминали ей о том, что ее любят…

Часы "Луч", точная дата выпуска не установлена. Механические, с позолотой

Эта удивительная вещица стала фундаментом для моего увлечения винтажными украшениями. Постепенно я стала понимать, что винтажные украшения – это целый пласт культуры, правда, в основном, зарубежной. Тем не менее, это удивительный и непостижимый мир. Винтажные вещицы напитаны особой энергетикой. Когда я вижу украшение, я могу с точностью определить, подходит оно мне или нет.

Антикварная брошь (30-40 годы) из стерлингового серебра, позолота, в лапках кабошоны из горного хрусталя.

Это внутреннее ощущение, я всегда доверяю своей интуиции, и ни разу не ошиблась. Во мне непостижимым образом уживается азарт коллекционера (он медленно формируется) и человека, который не запирает свои сокровища в шкатулку. Я хочу, чтобы все украшения жили, а не ждали своего заветного часа в бархатных коробах. А еще меня влечет мысль, что у каждой вещи своя история. Всегда интересно узнать судьбу вещицы, которая неведомыми тропами попала ко мне.

Относительно современная брошь, выполненная в технике финифть. Серебрение. Также на фото представлено зеркало: серебро, 50-е годы.

Кому она раньше служила? Кому приносила радость и делала законченным образ? Какой была ее прежняя хозяйка: рафинированной барышней или ярой революционеркой? Винтажные украшения, словно люди со своими сложными и разными судьбами, кто-то остался нетронутым, а на ком-то отпечатались неумолимые штрихи времени и прошлой жизни. Украшения с историей, со следами минувших дней мне нравятся даже больше, кажется, что им есть, что мне рассказать, чему научить и, быть может, я разгадаю их тайны. Они, словно драгоценная пыль времени, которая оседает на судьбах их новых владельцев…

Именной сет "Анютины глазки" (брошь и клипсы). Невероятные эмали, иск. жемчужинки, 80-е годы. 

…Они прожили вместе тридцать лет, еще столько же бабушка прожила уже без деда. Сейчас моей бабушке 93 года, она помнит сталинские репрессии и Великую Отечественную войну, «хрущевскую оттепель» и времена «брежневского застоя», а часы все идут, бьются, как маленькое любящее сердце со сложным часовым механизмом…

P.S. Моя коллекция будет постепенно пополняться, вероятно, буду писать об этом на страницах моего блога.

Книга всякой всячины

Сколько себя помню, я всегда испытывала непреодолимый интерес к писательству и русскому языку. Важно было не только писать, читать литературные произведения, но и анализировать прочитанное. В классе шестом, наверное, мы проходили творчество Николая Васильевича Гоголя. Меня поразило то, что у него была тетрадь, которую он называл «Книга всякой всячины, или подручная энциклопедия», в ней содержались различные наброски и заметки, все, что занимало его беспокойный писательский ум. Эта идея меня настолько заинтересовала, что я тоже завела подобную тетрадь. Я записывала туда заинтересовавшие меня речевые обороты, необычные слова, трактовки неизвестных терминов, а много позже и стихи собственного сочинения. У мамы до сих пор хранится эта тетрадь, исписанная неровным детским почерком. Интересно, что меня никто не заставлял это делать, я сама находила в этом процессе непередаваемую прелесть. Особенно мне было интересно находить объяснения значений известных мне предметов и явлений. Например, слово «барабан» - круг, обтянутый кожей, издающий при ударе гулкие звуки. Казалось бы, такое знакомое и простое слово, но попробуй, объясни его значение. Целая наука!

В домашней библиотеке был четырехтомник живого великорусского языка, составленный Владимиром Далем. Отец купил его за баснословную цену, и меня подпускали к этим книгам только тогда, когда отец находился на ночных дежурствах в хирургии. В такие вечера, забравшись с ногами кресло с высокой спинкой, я с интересом читала неведомые слова, пытаясь уловить сходство с современной лексикой… 

С тех пор прошло много лет, но привычка делать выписки осталась. В университете, готовясь сдавать многочисленные экзамены по литературе, я делала выписки из программных произведений. При ответе на экзамене книгами пользоваться не разрешалось, а вот такими выписками – пожалуйста. Но с тех пор у меня прижилась и «тетрадка с выписками для души». Читая книги, я всякий раз удивлялась полноте и непередаваемой красоте русского языка. Так, я стала выписывать небольшие отрывки из произведений, которые по той или иной причине приглянулись мне. Иногда я их перечитываю, вновь и вновь восхищаясь красотой языка, его образностью и глубиной. А еще я записываю дату, когда была сделана выписка, это помогает мне прослеживать временные промежутки, когда была прочитана та или иная книга. Эта тетрадь у меня всегда под рукой, потому что я не знаю, в какой момент жизни мне снова откроются неповторимые грани нашего великого языка, на какое мгновение я смогу прикоснуться к этому живому, ежесекундно меняющемуся, источнику.

Приведу несколько выписок из моей тетради, разных авторов, разных временных отрезков. Такие простые, но в то же время сильные слова, составленные в единую мозаику с особым смыслом. 

«Он любил ее, и он прислушивался к этой любви, которая окликала Поль, догоняла ее, говорила с ней; он слушал ее не шевелясь, испуганный, без мысли, чувствуя только боль.»

Ф. Саган «Любите ли вы Брамса?», 09.01.2010

«Камень, брошенный в прошлое, бумерангом возвращается в будущее».

С. Михалков «Что такое счастье?», 08.03.2010

«Вон там, указал пальцем отец, там обитают огромные, по-летнему тихие ветры и, незримые плывут в зеленых глубинах, точно призрачные киты».

Р. Бредбери «Вино из одуванчиков», 18.05.2010

«На нем была изображена молодая женщина в синем бархатном платье, с глазами такими туманными и большими, будто в них навсегда остались все сны за всю ее жизнь».

К. Паустовский «Дым Отечества», 13.04.2015

«Ни на кого не жалейте силы вашего сердца. Кровоточащее оно гораздо нужнее другим, чем такое, как раньше рисовали на открыточках – знаете, с голубками».

Ю. Герман «Дорогой мой человек», 06.06.2015

Детские привычки самые запоминающиеся, вот и моя привычка «выписок на память» преобразовалась в необходимость. Сложно сказать, зачем мне это нужно, может быть, таким образом, я глубже понимаю написанное, а что-то и вовсе не желая отпускать, оставляю себе в виде записи в тетрадку.

Зарубки на сердце

Она была невысокого роста, живая и, как мне казалось, впечатлительная, с очень выразительными глазами, родинкой над губой и экзотическим именем Элиана Ренатовна. Неведомый цветок, который непостижимым образом оказался заброшенным в Сибирь. В ней подкупало все – молодость, увлеченность профессией, страсть к жизни и интерес к студентам. Живая, ищущая и очень неспокойная душа. Благодаря этому человеку я открыла для себя литературное редактирование. Не просто открыла, полюбила. Начала чувствовать слово. С этим же человеком у меня связано еще одно воспоминание – знакомство с творчеством Константина Паустовского.

Она умела увлечь студентов, вдохнуть жизнь в скучные академические лекции. Давала списки литературы, но не навязывала, рассказывала о привычных вещах, но заставляла размышлять и искать свое видение. Однажды она нам предложила несколько книг на выбор о редактуре и писательском труде. Это был интересный список: Нора Галь «Слово живое и мертвое», Лев Успенский «Слово о словах», Константин Паустовский «Золотая роза»…

Прозрачным апрельским вечером, возвращаясь домой из университетской библиотеки, я зачиталась «Золотой розой» в трамвае,да так, что проехала свою остановку. В этот день я открыла для себя удивительного, ни на кого непохожего Паустовского. Человека, который не просто знал и любил писательское ремесло, а умело рассказывал о нем, влюбляя в каждое слово.

«Золотая роза» - это концентрированная сыворотка писательского опыта, мастерства и наблюдений. Это окружающая действительность, события, литературные портреты глазами очень талантливого и наблюдательного человека. Это притягательное и непостижимое умение сказать о сложных вещах простыми словами, которые трогают душу. Я уверена, что подлинность искусства, в том числе и литературы, проявляется в простом умении затрагивать за живое. Если такой эффект есть, то автор талантлив, а если нет, то и терять время на него не стоит. Поэтому для меня, как человека глубоко любящего родной язык, Паустовский стал неким откровением, старшим товарищем и нежной литературной привязанностью.

И каждый раз, открывая томик Паустовского и зачитываясь его непередаваемо прекрасными рассказами и повестями, я вспоминаю человека, который меня познакомил с ним. И эти воспоминания для меня очень важны. Это такие зарубки на сердце, без которых моя жизнь не была бы столь наполненной и цельной. 

Прямиком из детства

Майский полдень. Тягучий, напоенный запахом цветущих яблонь. Приглушенное солнце, играющее в листьях и ослепительно синее небо, подернутое набегающими барашками облаков. Мне 16 лет, еще пара дней и исполнится 17, тот возраст, когда жизнь кажется трепетной и ускользающей бабочкой, когда каждый день – открытие, каждый шаг – приключение. Экзамены совсем скоро, «на носу», как настойчиво увещевала мама, но как в такие непередаваемо прекрасные дни можно заниматься науками? К экзаменам я готовилась на даче ("усадьба", как было принято называть в нашей семье), что находилась неподалеку, стоило лишь перейти дорогу наискосок от нашего трехэтажного дома. Там, под старыми яблонями, за которыми с трепетом ухаживала прежняя старенькая хозяйка, стоял небольшой деревянный стол и наскоро сколоченный колченогий табурет. Яблони были очень старыми, всякий раз в непогоду они поскрипывали своими узловатыми ветками на ветру, но каждую весну они настолько обильно цвели, что среди белых розеток соцветий было сложно заметить молодую зеленую листву. Именно там, под яблонями, было хорошо мечтать, готовиться к экзаменам и читать книги, «свои», как я их называла, подразумевая, что это та литература, которая не вошла в обязательный школьный список. В один из таких дней, я собрала учебники, тетрадки, бутерброды и положила «Записки институтки» - небольшую книжицу в коричневом переплете. 

Накануне мама посоветовала ее прочесть, и я, уставшая от недельной зубрежки предметов, вынесенных на экзамены, взяла ее с собой в надежде отвлечься. Разве могла я предположить, что в этот день до скучных учебников дело так и не дойдет, а весь день в тени цветущих яблонь, я проведу за чтением этой удивительной книги.

Автор «Записок институтки» Лидия Чарская, человек со сложной судьбой, но удивительно нежным и трепетным сердцем. А сама книга – не что иное, как описание жизни воспитанниц Павловского института благородных девиц, выпускницей которого была и сама автор. Сложно описать, сколько чистоты и доброты содержится под этой неприметной коричневой обложкой. Стоит ли говорить, что не одно поколение благородных девиц дореволюционной России выросло на незатейливых, казалось бы, книгах Лидии Чарской. У книг Чарской очень сложная творческая судьба – во время революции они изымались из всех библиотек страны, новые произведения автора не печатались из-за правительственного запрета, а для девочки было самым обидным оскорблением сравнение с «институткой из книг Чарской». А все потому, что в книгах были невероятно точные и откровенные описания царской семьи, уроков богословия, образа жизни дворянских детей, отданных на воспитание в институт. И обо всем этом рассказано просто, честно и невероятно правдиво. Девочки-институтки настолько настоящие и непосредственные, что им сочувствуешь, сопереживаешь, и что уж говорить, хочется им подражать, особенно главной героине – Люде Влассовской…

«Записки институтки» я перечитываю, когда устаю от внешнего мира, от настоящего, от нечестных людей и неправильных событий, когда необходимо поверить в себя и в то, что я делаю. Тогда мне на помощь приходит маленькая Люда Влассовская и гордая Нина Джаваха, тогда я понимаю, что нельзя терять веру в главное и нужно идти дальше. Эта книга занимает особое место на моей книжной полке, иногда я достаю ее, листаю страницы и рассматриваю душевные иллюстрации Сударушкина, перечитываю почти наизусть заученные строчки, и тогда несправедливости становится меньше, и появляются силы. А еще я знаю, что мы будем читать с моей дочерью (я верю, что когда-нибудь у меня родится именно дочь! ), когда она подрастет. 

P.S. Если кто-то заинтересовался творчеством Л. Чарской, как впрочем, и другой дореволюционной литературой для детей, советую посетить случайно найденное мною сообщество, посвященное творчеству Лидии Алексеевны (ссылка).      

Террор любовью

Обычно книги Виктории Токаревой я читаю в ноябре, под особое настроение, когда хочется четких образов и сочных искрометных описаний. Странное дело – я никогда всерьез не воспринимала рассказы. Все казалось, что они незначительные, да и о чем таком можно рассказать на паре страниц. Оказывается можно. Дано не всем, но у Токаревой особый дар парой слов передавать картину и высветить даже малейшие детали. Редко такое бывает, что читаешь и упиваешься слогом, точностью характеристик. Словом, впитываешь слова, а рождаются эмоции.

Мое знакомство с творчеством Токаревой началось не с ее книг. Я соприкоснулась с ним намного раньше.

Помню стол, накрытый желтой плюшевой скатертью с длинными кистями, почти достающими пол, помню старенький телевизор «Смена» с выпуклым, будто аквариум, экраном. Я сижу под этим самым столом и увлеченно собираю мозаику из разрезанной на мелкие кусочки новогодней открытки. Мама на нашей крохотной кухне 3х4 печет блинчики. Я прислушиваюсь к звукам, доносящимся оттуда, к приглушенным голосам мамы и старшего брата. А на экране тем временем возникает причудливый золотой шлем и товарищ неприглядного вида – «доцент». Я отвлекаюсь от мозаики и «залипаю» перед экраном. Как потом оказалось, внимание мое привлек теперь уже ставший классикой советского кинематографа, фильм «Джентльмены удачи». Автор сценария не кто иной, как Виктория Токарева. Об этом я узнала, спустя годы, но картинка-воспоминание нет-нет, да и всплывет в памяти. И так тепло и отчего-то сонливо становится, будто не было этих мелькнувших лет и все также можно забраться под стол с желтой скатертью, разложить цветные картонки и вновь стать маленькой и любопытной.

В каждом рассказе Токарева особое место отводит своему читателю – она дает возможность наблюдать за судьбами героев. Страница за страницей она рассказывает о жизни простых людей. Эта жизнь настолько понятная, что в описаниях подчас угадываешь соседей, друзей, а иногда… видишь себя. Для меня полным откровением стала повесть «Террор любовью». Это вдумчивый и очень правдивый рассказ о материнской любви. О том, что эта любовь иногда бывает настолько сильная, что превращается в террор. О том, что эта любовь слепа и не всегда во благо, что она бывает разрушающей силы, но мы не имеем права уклониться от нее. Главная и очень ценная мысль повести – мы для наших мамсмысл жизни и что бы ни случилось, мы должны быть с ними до конца. Никто и никогда не заменит мать и ее жертвенную, а зачастую и слепую любовь. Я читала этот рассказ два раза. Первый раз – неотрывно, в конце вечера с сожалением перевернула последнюю страницу. Второй раз я читала вдумчиво, пропуская через себя каждое слово. По случайности я нашла и одноименный фильм с неподражаемой Розановой. Безусловно, фильм книге уступает, но самое ценное, то о чем хотела рассказать Токарева, сохранено. И…повторюсь…любите своих мам и бабушек. То, что они с нами – бесценно!

Ботаника, часть вторая. Оформленный мак от MTSA.

В то время, когда нужно писать про Новый год и уже подводить итоги уходящего года, я пишу про ботанику. Но теперь о главном: я оформила мак от MTSA! Скажу я вам, что задача была не из легких, а все потому, что уж очень он тонкий и изящный, благородный и хрупкий, словом, невесомый. Именно поэтому я провела в багетной мастерской целый час, свела с ума местную барышню-оформителя своими притязаниями, но, как мне кажется, добилась своего! Оформление вышло чудесным. 

При выборе багета я руководствовалась главным правилом – не навредить. То есть в моем понимании багет должен чуть оттенять изящество шитья, но никак не перебивать внимание. Сначала я просто хотела обычную светлую раму и полное отсутствие паспарту. Потом я поняла, что это крайне скучно. Лаконичность я люблю, но в случае с маком хотелось дополнить изюминкой, поэтому я остановилась на двойном паспарту. Основной тон молочный, а полоска приглушенного алого ненавязчиво акцентирует внимание на главном - чудном изломанном цветке. 

О самой вышивке я уже писала (ссылка), но чуть повторюсь – оригинальная схема, нити по ключу, равномерка нежного сливочного цвета. От работы получила огромное удовольствие, но расставаться с ней не жаль. Уже завтра она будет подарена очень хорошему человеку.

Я очень долго искала дизайн именно для этого человека, потому что вышивка в подарок, на мой взгляд, это откровение. С одной стороны, ты сама открываешься, с другой – дизайн говорит о многом, в частности, о том, что ты думаешь о человеке. И, наконец, вышивка – это интерьерный подарок, а я считаю, что вторжение в личную зону человека (интерьер его квартиры), очень серьезный шаг, тут важно даже не то что угадать, а почувствовать настроение.

Сам дизайн мака мне показался одновременно хрупким, но внутренне сильным. Несмотря на контуры и полунамеки, выполненные штрихами, присутствует яркий алый цвет во всем своем многообразии, но он не кричащий, а наоборот сдержанный и в то же время очень глубокий. Человек, которому предназначена эта работа, вызывает у меня именно такие ассоциации. Вот так я «прочитала» данный сюжет. 

Ну и скажу пару слов про импровизированную фотосессию. Опять мне хотелось чего-то легкого, с налетом нежности и невесомости, с присутствием основных тонов красного и молочно-белого. Поэтому раффаэлло, тематическая кофейная пара и воздушный шарфик с вязаными элементами. И ощущение зимы, снега, бесконечности и едва уловимого сладковатого запаха мака, согретого летним солнцем.