Зеркальце с финифтью

Ростов, 1937 год. Финифтяная артель «Возрождение» 

…Комнатка была небольшая, потолок невысокий, окна подслеповатые. Сложно было представить, как в такой тесноте умещались сразу несколько столов, за которыми работали эмальеры. У окна, наклонившись над круглой металлической пластинкой, сидела совсем молоденькая девушка с упрямым подбородком. Ссутулившись, она кропотливо выписывала на металле цветок розы. Мазки ее кисти были уверенными, выбранные цвета – сочными и чистыми. 

Невысокий мужчина с седеющими висками вошел в мастерскую: 

- Нина, кто тебе позволил переводить материалы? Я же сказал: рисуем на бумаге контур карандашом, затем обозначаем свет и тень. Только после того, как вы все, он окинул взглядом, других молодых мастеров за столами, овладеете техникой светотени, я позволю вам перейти к работе с акварелью! 

Девушка не подняла головы. Она продолжала медленно и уверенно писать цветок. Художник подошел ближе, чтобы разглядеть работу: 

- Мещанские розы? Бордового добавь для глубины ближе к основанию цветка. Неплохо. Но что за пошлый сюжет? Нужно что-то воодушевляющее, восхваляющее революцию, человека труда! Кому нужны твои розы? Будуарные кокотки, пудрившие носики, остались в прошлом… 

Девушка подняла голову и спокойно спросила: 

- Александр Алексеевич, я хочу написать берег моря. Знойную южную природу, волны, бьющиеся о скалы… Не вот эти всем известные березки средней полосы, которые пишут все, -- сказала девушка, небрежно указав на образцы, лежащие на столе стопкой. 

- Забудь! Наша артель и так работает в убыток – новому классу не нужны карманные зеркальца, пудреницы и брошки! А ты со своими глупыми рассуждениями! 

Художник Александр Алексеевич Назаров даже не мог предположить, что спустя несколько лет, финифтяная артель «Возрождение» со своими брошками и мещанскими зеркальцами вызовет искренний восторг иностранцев на международной выставке в Брюсселе в 1958 году, а в тоненькая девушка с упрямым подбородком станет одним из самых известных мастеров-эмальеров. 

Портрет Н.Н. Старчиковой работы Н.М. Хрыкова, 1953 г.

Нина Николаевна Старчикова – удивительное явление в судьбе ростовской финифти. В 16 лет она поступила на работу в финифтяную артель «Возрождение» и посвятила этому ремеслу более полувека. Старчикова была свидетелем самых тяжелых времен и самого яркого расцвета финифтяного промысла. Несколько лет она возглавляла артель. В своих воспоминаниях она пишет, как однажды пришлось продавать продукцию в одной из московских гостиниц: 

«Мне пришлось на пустом месте искать сбыт. Помню, приехала случайно в Ярославль, в наш облпромсовет, и слышу, идет разговор о какой-то выставке, я поинтересовалась, мне ответили, что не поздно в ней принять участие. В одной из гостиниц Москвы шла распродажа продукции всех промыслов. Взяла всего три-четыре или пять зеркал с цветочками, с пейзажами, и продала всю эту продукцию по договорам, по маленьким кучкам. Вот с этого и началось. Мы заключили договоры с различными базами и магазинами на целый год вперед, и уже тогда начали стабильно работать. Так было в течение всех трех последующих лет». 

Н.Н Старчикова и художественный руководитель финифтяного цеха А.Д. Галядкин

Несмотря на то, что Нина Николаевна руководила артелью, творческую работу она не оставила. Излюбленные ее темы – цветы и южные пейзажи. 

«В коллекции Государственного музея-заповедника «Ростовский кремль» хранится круглая пластинка для пудреницы с изображением розы. В центре на белом фоне изображен бутон пышной пурпурной розы на коротком стебле с маленьким бутоном слева и несколькими ярко-зелеными листьями. Изображение реалистичное, роза на стебле аккуратно вписана в плоскость пластины, объем цветка строится за счет сочетания светлых и темных пятен, контуры лепестков кое-где на границах света и тени выделены более темным цветом. Художник вводит декоративные элементы, оживляющие рисунок: штрихи нежно-зеленой травки, направленные от центра к краям пластины. Листья написаны пятнами от более светлого в центре к более плотному цвету по краям, прожилки на них прочерчены красновато-коричневыми линиями. Нина Николаевна чаще писала цветы, но иногда копировала образцы с пейзажными мотивами. Так, например, в коллекции ГИМа хранится ее пластина для броши с изображением берега моря с пальмами», - пишет исследователь ростовской финифти В.Ф. Пак. 

Советская система планирования ставила производителей в очень жесткие рамки – стоило только обозначиться желание заработать на продукции – сразу же снижались расценки и завышался план. Работники «Возрождения» не выполнили в который раз завышенный план, после этого Нину Николаевну сняли с работы. Однако она, прикипев, сердцем к финифтяному промыслу, перешла на работу в живописный цех, где долгие годы занималась своей любимой цветочной росписью и вела очень значимую работу по сохранению высокого качества живописной продукции фабрики «Ростовская финифть», будучи бессменным членом отдела технического контроля.

Карманное зеркальце в портретом Н.Н. Старчиковой кисти Н.М.Хрыкова, 1950-гг.

В моей личной коллекции есть чудесный образец ростовской финифти – видавшее виды карманное зеркальце 50-х годов ХХ века. По легенде, роспись на задней стенке изделия - кисти Нины Старчиковой. 

Вещица эта невозможно атмосферная, напитанная духом ушедшей эпохи. Несколько лет назад я хотела отдать ее на реставрацию, но потом передумала, потому что после проведенных работ, как мне кажется, она утратит свой временной шарм. Я храню это зеркальце, как память о послевоенном времени, об уникальном промысле, о человеке, который всю свою жизнь посвятил этому удивительному ремеслу.

Рукодельный винтаж

У винтажных вещей особый шарм – настолько они неповторимы и интересны. А какие истории рисуются в воображении относительно той или иной вещицы?! И если винтажные украшения способны дарить исключительно эстетическое наслаждение, то предметы быта сочетают в себе и красоту, и практичность.

 

Сама того не ожидая я стала собирать… рукодельный винтаж. Определенной цели, конечно, не было, просто захотелось привнести в свой творческий быт (словосочетание-то какое!) красивые детали. Так у меня появилась игольница американской марки Florenza (50-е гг.). Интересно, что изначально под этой маркой выпускалась качественная бижутерия, однако позже собственник решил расширить ассортимент и стал производить различные будуарные вещицы вроде изящных игольниц, небольших зеркал и гребешков.
 

Игольница у меня «живет» обычной жизнью. Я ее использую по назначению. Вообще я считаю, что все винтажные вещи должны выполнять свою функцию, а не стоять на полках, как музейные экспонаты. Согласитесь, что, например, пить кофе из тончайшей пары костяного фарфора намного вкуснее, нежели из обычной икеевской кружки. Поэтому забавный пуделек с жемчужинкой в лапках «участвует» во всех моих вышивальных проектах и, думаю, он нисколько этим не огорчен. Заметно, что жизнь у моей игольницы была насыщенная - изделие реставрировалось, впрочем, аккуратно. Сей факт не особенно заметен, да и на функционал это обстоятельство никак не влияет.

 

Еще одна вещица, которая стала надежным моим помощником в рукоделии – небольшой кейс с ножницами и наперстком. Сам кейс тоже пережил процесс реставрации, однако, вполне успешный. Внутри, как видим, на бархатной подложке лежат симпатичные стальные ножницы и небольшой наперсток. Все в прекрасном рабочем состоянии, что меня очень радует. Следы бытования, конечно, есть, но они только добавляют особой прелести. Маркировок никаких нет, знаю лишь, что изделия из стали. К слову сказать, набор немецкий, ориентировочный год происхождения – 1920. Я так и вижу сквозь призму лет, как какая-то немецкая фрау использует эти ножнички в работе… Может быть она также, как и я вышивает что-то для своей уютной гостиной? Или же ее работа - это подарок любимому супругу?...
 

В мечтах и планах у меня приобрести винтажную сантиметровую ленту, а может, если мне крупно повезет, и шкатулку для рукоделия…

 

Могу сказать одно точно – такие чудесные детали очень украшают жизнь. Кстати, многие спрашивают не боюсь ли я негативной энергетики бывших владельцев вещей? Нет, не боюсь. Я уверена, что каждая вещица «подстраивается» под своего нового хозяина и помогает ему. Иначе, как объяснить, почему мои вышивальные процессы начали столь быстро продвигаться, с появлением моих винтажных помощников?)))

Восьмимартовское. Про открытки.

Давно хотела написать что-то подобное про открытки, но все не могла собраться с мыслями. К Новому году планировала пост, а что там говорить – закружила суета сует, вот и не случилось рассказать о моей небольшой коллекции советских раритетов.

С наличием открыток к 8-му Марта у меня все куда скромнее, посмотрела в своей «шкатулке воспоминаний», а их там у меня совсем ничего – с десяток.

Вообще меня давно интересует эта «открыточная» тема. Интересно, что раньше открытки посылали и по праздникам, и просто так, в знак расположения. И были они невероятно душевные – рисованные, например. Не то, что сейчас – наляпали, в лучшем случае, в фотошопе и ни души тебе, ни настроения…

Давно хочу попасть на блошиный рынок и поискать что-то старенькое, глазу приятное, может быть с подписями. Ведь подписи на открытках – это же удивительные артефакты. Например, в моем крошечном семейном архиве сохранилась открытка, которой больше 50 лет. Старенькая, но не скажу, что сурово потрепанная жизнью, с видом старого Барнаула. Подписана она аккуратным детским почерком, с такими же прекрасными детскими ошибками вроде «жИлаю» и «долгих лет в жизнЕ».

Вот ее содержание:

Этот Сережа, желающий долгих лет своей маме, не кто иной, как мой папа в семилетнем возрасте, поздравляющий свою маму с праздником. Бабушка сохранила эту открытку в альбоме с фотографиями, сейчас эта открытка хранится у меня. Маленький семейный раритет. И называется она не просто открытка, а «почтовая карточка».

Интересна и связь времен – на открытке изображена улица Петропавловская. Сейчас эта улица носит название Ползунова. Так вот по этой самой улице я хожу ежедневно уже почти два года, а все потому, что здание, где я работаю, расположено как раз на этой улице (самый крайний четвертый дом, в самом конце улицы). Вот такие поразительные совпадения случаются. И папа, подписывающий эту открытку, совсем не подозревал, что у него будет дочь, которая каждый день будет ходить по улице с этой открытки…

Есть и еще одна подписанная, там уже мою бабушку поздравляют с Международным женским днем соседи. Представляете, соседи! Когда вас в последний раз поздравляли соседи открыткой на 8 Марта? И почерк такой красивый, ровный, с завитушками. Видно, причем, что написано поздравление еще чернилами, а не бездушной шариковой авторучкой. И год даже проставлен – 1966. Интересно еще и то, что в «Вашей жизни» написано по всем правилам русского литературного языка – с заглавной буквы. Читаешь и – сердце радуется.

Есть и неподписанные экземпляры – лежат у меня, ждут своего часа. Думаю, что приятно получить такую открытку из прошлого – 1976 или 1969 года…

Обнаружила я и своих любимчиков – это открытка с милым Чебурашкой (почти моя ровесница – 1987 года выпуска) и с мальчиком у вазы (1984 года), причем у последней автор всем известный Владимир Зарубин. Согласитесь, у него просто песня, а не открытки!

Чебурашку авторства Г. Жебелевой люблю сильно – у него такие небесно-голубые глазки, а еще этот прекрасный румянец на щечках! Я все время смотрю на него и думаю – вот несет же кому-то цветочек милый и такой добрый малыш.

Еще меня умиляет в старых открытках то, что если открытка рисованная, обязательно указывается авторство. Ну не чудесно ли? Хотя, открытки того же Зарубина можно узнать и без подписи – слишком узнаваемый у него авторский стиль.

Я вот все думаю – а что если начать коллекционировать открытки Зарубина? Ведь это невероятно душевное, на мой взгляд, занятие…

А еще я очень рада, что искусство писать «живые» письма и отправлять почтовые открытки постепенно возвращается в нашу жизнь. Внимание – это всегда бесценно.

P.S. Девочки, замечательные, настоящие, прекрасные, поздравляю с весной! Мира и тепла, света и счастья!

«Вынул я кольцо у попугая…»

Вот они первые дни 2016 года. Спокойные и долгожданные. Впору бы подвести итоги 2015 года, но пока к этому не лежит душа. Хочется быть здесь и сейчас, и, наконец, начать ценить каждый из этих 365 дней, которые лежат передо мной веером, словно новая колода карт, обещая много нового.

После невероятной оттепели с затяжными дождями, к нам пришли морозы. Я очень люблю зиму, пожалуй, даже иногда сильнее, чем осень. Люблю ее холод и немногословие, монохромность и спокойствие, таящее внутреннюю силу.

Я так сильно ждала этих новогодних праздников, что совсем не заметила, что они наступили. Я прихожу в себя от напряженных дней, наслаждаюсь минутами покоя и ничегонеделания. Даже свою давнюю подругу – вышивку – я попросила мне не мешать, и теперь только сплю и читаю, лежа в теплой постели. Такой бережный постельный режим восстановления после рабочей суеты.

Под занавес 2015 я получила много подарков старинных и чудных. Буду говорить о них, делиться наблюдениями и впечатлениями. Мне есть, что рассказать, правда. Есть то, что вынашивалось целый год, но расскажу об этом только сейчас, есть мысли, чувства, идеи, которые воплотятся в слова только в этом году. Через призму прошлого с утроенной силой я стала ценить настоящее. Это так ценно и непостижимо, и я счастлива открывать в себе новые грани.

Первые два дня нового года я перечитываю Есенина. К своей неразделенной юношеской любви я не возвращалась со школьных лет. А все началось с чудной броши – Попугая от Trifari 60-х годов. Я все силилась вспомнить – ведь есть у него что-то о попугае … и ведь вправду есть:


Коль гореть, так уж гореть сгорая,

И недаром в липовую цветь

Вынул я кольцо у попугая —

Знак того, что вместе нам сгореть.


Это теперь мой любимый и желанный аксессуар, сопровождающий меня в непременном дуэте с платьем винного цвета.

В этом году я запланировал себе столько важных дел, приятных встреч и необходимых вещей. Так много нужно успеть в бесконечной временной круговерти!


Дорогие мои, как проходят ваши дни нового года? Какие цели вы определили для себя, что задумали и напланировали? Делитесь, рассказывайте, ведь это так важно это и есть наша жизнь!

И, да, с почином меня в новом году) Новый пост, это, как новое платье)

Предновогодняя история

Все случайности в жизни не являются таковыми, они закономерны. Они предшествуют чему-то, что нам потом предстоит узнать. Я в этом убеждаюсь ежедневно, потому что жизнь преподносит мне необыкновенные подарки. Сегодня я расскажу историю, которой почти 25 лет, но каждую деталь я помню, будто все это было не далее как вчера.

28 декабря 1989 года был днем особенным – мы наряжали елку. Из сарайчика заносили большие, припорошенные снегом, холодные железные сундучки с елочными игрушками. Многие из причудливых игрушек разменяли не один десяток лет и украшали новогодние елки еще моих прадедов. В углу большой комнаты стояла высокая, под потолок, ель. Обычно елку мы наряжали вместе со старшим братом, мне разрешалось брать самые простые игрушки и вешать их на нижние ветки – даже если игрушка разобьется, что случалось, когда я второпях привязывала ее на тонкую ветку, взрослые не станут ругать.

Не знаю почему, но, сняв газетную обертку с хрупкого стеклянного мишутки с гармошкой, мне захотелось спрятать его, чтобы вечерами, когда никто из взрослых не видит, разглядывать его и рассказывать ему шепотом сказки. В большой тумбе у меня была своя собственная полка, там я хранила все свои самые важные вещи – раскраски, гербарии, обрезки разноцветных тканей и многие другие сокровища. Туда-то я и решила спрятать игрушку. Тумба стояла чуть боком, углом к стене и когда я полезла открывать ее, очень сильно ударилась левой ногой о выступающий край. Все бы ничего, но острая боль, которую я испытала в первые несколько секунд, стала нарастать и уже стала совсем нестерпимой к ночи…

Отец, вернувшийся с дежурства, осмотрел меня и велел маме нести бинты. Мне наложили тугую повязку, но на утро, когда мы с бабушкой остались одни, нога моя опухла и я уже не могла ходить, бабушка волновалась и поминутно измеряла мне температуру. Потом среди дня, что случалось крайне редко, приехал отец. Он скинул дубленку, и я увидела, что он так торопился, что даже не успел снять белый халат. В какие-то считанные минуты, ловко орудуя тупоносыми ножницами, он наложил мне гипс. Я провалилась в сон. А когда проснулась, за окнами было уже темно, и все родные собрались у моей кровати, как это обычно бывало на день рождения. Отец с мамой спорили, бабушка плакала, брат молчал. Потом началось самое неприятное – меня увезли в больницу. Ногу, которая нестерпимо болела, смотрели, наверное, сотню раз. Срезали гипс, вертели ее и крутили, но лучше не становилось. Я температурила, слышала чужие голоса и встревоженный мамин, в сознание прорывались обрывки фраз и незнакомые названия – остеомиелит, аппарат Елизарова…

Так под самый Новый год я попала в краевую больницу, потому что в нашей, районной, сделать ничего не могли. В больницу меня положили вместе с мамой, потому что я была слишком мала. Так начались долгие дни болезни. Я помню нашу скромную белую палату, узкую кровать, окно, затянутое ледяными узорами, надоедливые бесконечные процедуры и уколы. Помню, как приезжали отец с братом. Мне тогда показалось, что брат, который был старше меня на 11 лет, стал еще серьезнее, чем прежде. И глаза у него были тогда грустные-грустные…

Еще помню мальчика Женю, который лежал в соседней палате, мы с ним часто играли, но все игры у нас были неуклюжими, потому что бегать я не могла, а Жене просто запрещали, у него было что-то не то с легкими, не то с сердцем. Большую часть времени я проводила или на процедурах или у окна, сидя на подоконнике, застланном клетчатым байковым одеялом. Я глядела в заснеженное окно и ждала, что вот-вот снова придут делать уколы. Обычно уколы делали очень больно, так, что оставались большие синяки с расплывчатыми краями. Как говорят медики «легкая рука» была только у одной медсестры, пожилой, кругленькой и очень добродушной женщины, которая всякий раз гладила меня по голове пухлой рукой и называла «внучка». Мария Филипповна почему-то старалась по мере сил не пропускать меня, иногда даже сама говорила другим медсестрам, что за мои уколы они могут не волноваться, она сама все поставит и отметит в потрепанном стационарном журнале. Она была очень скромная, одевалась почти бедно – я часто наблюдала в окно, как Мария Филипповна выходила из ворот больницы в стареньком коричневом пальто, но как удивительно оно ей шло! Что-то настоящее было в ней, какая-то стать и непередаваемое чувство собственного достоинства…

Я помню однажды, когда она ставила мне очередную систему, я заметила на воротнике ее скромного темного платья, выбивавшегося из-под отглаженного халата, изящную брошь с крупным мерцающим кристаллом. Я не удержалась и прикоснулась к нему свободной от системы рукой. Мария Филипповна улыбнулась и рассказала, что эта брошь – подарок ее матери, которая всю Ленинградскую блокаду хранила украшение, как реликвию и веру в светлые дни. Меня глубоко тронул ее рассказ, я часто видела эту брошку и придумывала разные истории, с нею связанные, которые, непременно происходили в далеком и прекрасном Ленинграде… 

В одно из своих редких посещений, отец привез нам с мамой книгу. Это был сборник рассказов для детей. Так случилось мое первое детское знакомство с творчеством Паустовского. На всю жизнь мне запомнился трогательный и грустный рассказ о бесстрашном растрепанном воробье Пашке, девочке Маше и ее маме-балерине. А еще в рассказе была брошь. Изящная брошь в виде хрупкого стеклянного букетика, который мерцал всеми огнями в руках Машиной мамы во время премьеры балета «Золушка»…Не знаю уж почему, но мне брошь представлялась не букетиком, а именно одним хрустально-мерцающим кристаллом, точно таким же, каким была брошь Марии Филипповны.

Дня выписки я очень ждала. За несколько месяцев я соскучилась по дому и родным. Однако эту радость омрачали минуты понимания, что с людьми, ставшими мне близкими в этих стенах, придется расстаться навсегда. Я грустила, Мария Филипповна тоже. В день, когда нас с мамой выписывали, я ждала Марию Филипповну, но она не появлялась в нашей палате. Я все прислушивалась к звукам в больничном коридоре, ожидая услышать ее шаги…

Приехал отец, мы стали спускаться в фойе, чтобы покинуть больничные стены, как к нам подбежала запыхавшаяся молоденькая медсестра. Обычно она работала в одну смену с Марией Филипповной. Отдышавшись, она сбивчиво рассказала, что в семье Марии Филипповны произошло горе, погиб единственный сын, и ее сегодня, конечно же, не будет. После девушка сунула крошечный бумажный сверток в мои ладони и также быстро убежала, как и появилась. Сверток я положила в карман своей цигейковой шубки и в каком-то глубоком расстройстве забыла о нем…

Спустя несколько дней, выйдя на прогулку с бабушкой, я обнаружила в своем кармане сверток. Развернув помятые бумажные листы, я увидела тонкую серебряную брошь с крупным мерцающим кристаллом. Ту самую, которая мерещилась мне в рассказе Паустовского «Растрепанный воробей», ту самую, которую я рассматривала во время болезненных систем, ту самую, которую Мария Филипповна по странному зову сердца решила подарить мне, странному и неуклюжему ребенку, которого, она знала, что больше никогда не увидит…

Прикосновение к вечности

Недавно в моей жизни случилась странная и невероятно глубокая встреча, прошла неделя, а я все вспоминаю детали и не могу забыть, как в те минуты чувствовала биение собственного сердца, схожее с гулкими ударами колокола.

Начну с предыстории.

Воскресным утром нас с мужем разбудил телефонный звонок. Звонила Юлия, внучка алтайского писателя Марка Юдалевича. В прошлом году Марк Иосифович умер, но осталась его уникальная библиотека, которую родные писателя решили выставить на продажу. Всю библиотеку, мы, конечно, приобрести не в силах (а жаль!), но поискать что-то интересное для нашей личной коллекции мы с мужем были не против. Так состоялась одна из самых важных и интересных встреч под занавес уходящего 2015 года. Это была встреча с … 60-ми годами прошлого века.

Юлия пригласила нас приехать в квартиру деда, что располагается в самом сердце Барнаула – в известном Доме под Шпилем. Именно в этой «сталинке», на третьем этаже много лет прожил легендарный писатель друг Евтушенко, приятель Пастернака и человек, лично знавший возлюбленную адмирала Колчака. Представляете, ПИ-СА-ТЕЛЬ! До сих пор меня поражает, что в Советском Союзе была такая профессия. Человек писал книги по заказу государства, ездил в творческие командировки и на различные писательские собрания…Удивительно!

Поднимаясь по лестнице, я проводила рукой по шершавым перилам, смотрела на выбоины в ступенях и думала – много лет также, как я по этой лестнице проходили известные литераторы и театралы на встречу с Марком Иосифовичем. 

Стоило переступить порог, как я оказалась в 60-х годах прошлого века. Здесь каждая вещь говорила о своем хозяине, каждая мелочь выдавала, что многие годы в этих стенах жил и творил настоящий писатель, собравший невероятную библиотеку. А библиотека и вправду была потрясающая! Книги были везде: на столах, на полках, стеллажах, в шкафах. Большие и маленькие, со «стажем» и современные издания. Каждая книга - целый мир, открываешь и видишь пометки на страницах, сделанные рукой писателя. Такие книги читать гораздо интереснее –что он думал, когда отмечал тот или иной абзац?

Я бродила по комнатам, разбирала завалы книг и находила настоящие сокровища! Были экземпляры с дарственной подписью авторов. Например, известного ученого-садовода и селекционера Лисавенко, или гениального врача-гематолога Баркагана. А еще на форзацах я находила витиеватые печати, указывающие на то, принадлежность к личной библиотеке Марка Юдалевича. 

Это было погружение в эпоху, соприкосновение с вечностью, сопричастность с жизнью человека, который всю свою жизнь занимался писательским трудом. Вся обстановка квартиры дышала временем, мне казалось, что вот-вот на маленькой кухоньке закипит чайник и супруга писателя, заядлая театралка, пригласит нас к столу, разливая настоящий индийский чай в тонкие чашки костяного фарфора. Под ногами скрипели старые половицы, а я все бродила между полок, снимая с них подлинные драгоценности в бумажном эквиваленте. Это было странное ощущение оторванности от времени настоящего и погружение во время минувшее. За окнами также как и десятки лет назад тихо падал снег, узловатая ветка клена неслышно касалась стекла и было похоже, что время остановило свой ход, замерло и смотрит на меня испытующим взглядом, будто вопрошая: «какие тайны ты хочешь узнать?»...Мне мерещилось, что среди растрепанных старых книг я вот-вот найду фотографию прекрасной Анны Тимиревой, возлюбленной Колчака. Ту самую фотографию, которую Анна Васильевна подарила писателю во время встречи. А встреча та началась с того, что Марк Иосифович в архивах нашел неотправленное письмо, адресованное любимой женщине адмирала. Юдалевич снял копию и вот, спустя десятки лет письмо, наполненное не расплескавшейся нежностью и тихой грустью, оказалось в ее руках. Анна Васильевна плакала, читая его и призналась, что «после Саши ей таких подарков никто не делал»…

И меня настолько поразило осознание того факта, что человек, в квартире которого я нахожусь и которому принадлежали все эти вещи, общался с живой легендой, с ниточкой, связующей наше время с царской дореволюционной Россией.

Я думала, что когда-то в этом причудливом доме, наполненном запахом книг и ощущением времени, жил человек с особым восприятием жизни, который все чувствовал иначе – острее и многограннее, таков уж писательский характер. И было грустно и тяжело от того, что после его ухода разоряется его гнездо. Все, что составляло его жизнь, отдается в чужие руки, какие? Чьи?...

Каждая вещь составляла песчинку его жизни. Вот эти тончайшие чашки от Ленинградского фарфорового завода – сколько писателей и людей искусства пили из них чай, находясь в гостях у мэтра? Какие задушевные разговоры, или наоборот горячие литературные споры слышали эти стены этой квартиры? Это было прикосновение к вечности, я оставляла следы своей души в этой комнате, на этих книгах, картинах и фарфоровых чашках. Это было странное откровение, будто это жилище делилось со мной своим настроением и ощущением безысходности. В какой-то момент пришло понимание, что я нахожусь у конечной точки эпохи, которая безвозвратно уходит.

…И все же есть надежда. Надежда на то, что книги из библиотеки писателя будут жить. Он будут жить полноценной жизнью, потому что мы будем их читать, и они займут почетное место на полках нашей библиотеки. Мы будем обсуждать прочитанное на нашей маленькой кухне за чашкой кофе из того самого сервиза, который видел стольких писателей и других замечательных людей. В наших силах дать этим вещам вторую жизнь. Пусть так и будет.

P.S. Мы выкупили два неполных сервиза из почти прозрачного костяного фарфора и несколько десятков удивительных книг, принадлежавших Марку Юдалевичу. И это наш не последний визит в эту квартиру, мы планируем еще приобрести книги из библиотеки Юдалевича. А о приобретенных книгах я расскажу позже.

Более подробно о Марке Юдалевиче можно прочесть здесь, в очень талантливой статье алтайского журналиста (ссылка). 

Рыжий лист кленовый

Выпавший было снег, сменился оттепелью и ноябрь открылся мне той самой прелестью низкого свинцового неба и стылого, почти стеклянного воздуха. Поздняя отрешенная осень мне даже приятнее, цветного великолепия, которое было сорвано и разбросано первыми порывами шквалистого ветра. И только кое-где на оголенных ветках можно увидеть одинокие приглушенно-алые и желтые, словно медяки, листья, которые не сдались и продолжают трепетать на ветру. 

Я люблю наблюдать за изменениями в природе, год за годом поколения людей видят одинаковые явления, только каждый чувствует и проживает их по-разному. Каждый раз я пытаюсь понять, что чувствовал несравненный Левитан, когда писал «Золотую осень»? Знаете, Антон Чехов, друживший с Левитаном, даже изобрел термин - «левитанистый». И в письмах любил указывать: «природа здесь очень левитанистая…». Когда я любуюсь ноябрьскими пейзажами, я вспоминаю эти слова и на душе становится теплее. Вообще в последнее время я собираю чудесные крупицы настоящего, которые мне дарят покой и внутреннюю стабильность. Этих крупиц довольно много, они рассыпаны в повседневности, самое главное, что я научилась их замечать и коллекционировать. Огромную внутреннюю силу мне дает увлечение винтажными вещами. Это нескончаемый поток вдохновения, через призму вещей с историей я открываю новые грани настоящей жизни, которая происходит здесь и сейчас. С каждой вещицей у меня связана своя особая история. Таких историй накопилось довольно много, и я обязательно буду рассказывать о них здесь, на страницах моего блога. Удивительно, но эти вещи, будто сами меня находят, и повествуют мне о своей жизни. Например, в моей коллекции винтажных украшений нет ни одной вещицы без истории, причем это истории реальные.

Бывает так, что иногда вещи о нас могу сказать намного больше, чем мы сами. Именно такие артефакты прошлого и будоражат мое воображение.

Сегодня я историй рассказывать не стану, а только покажу старенькую брошь «Кленовый лист». С этой вещицей у меня однозначные ассоциации – настолько ливитанистое настроение она задает. Добротная, увесистая с прекрасно сохранившимися многоцветными эмалями, такая брошь создана для украшения элегантных пальто контрастного цвета. Маркировки нет, но совершенно очевидно, что вещь фирменная - на обратной стороне есть нечитаемый след от клейма. Теперь частица осеннего настроения меня сопровождает повсюду, провоцируя вопросы и заинтересованные взгляды.

Вот такая левитанистая осень с привкусом кленового сиропа меня настигла в этом году. Теплых и уютных осенних дней вам, друзья :)

«Наймичка». История одной картины

В нашей семье есть совершенно уникальная вещь, которая досталась мне от моей бабушки по отцу. Я уже писала о том, что многие мои детские воспоминания неразрывно связаны с этим человеком. Родственники говорят, что мы очень похожи не только внешне, но и непростой характер передался мне от нее. Думаю, что самое важное, что мне удалось унаследовать от Александры Прокопьевны – умение видеть и чувствовать прекрасное. Я расскажу об одной картине из небольшой коллекции, которую любовно собирала моя бабушки всю свою жизнь. 

…Бабье лето обещало ярких красок. Она ждала прихода осени, но предпочтение отдавала ее прозрачной, утонченной красоте, которая обычно наступает в природе к Покрову. Именно в этот день, 14 октября, у нее были именины. В доме будут гости, стало быть, следует готовить угощение: печь хрустящие стружни на водке по семейному рецепту и воздушные круглые булочки с золотистыми бочками, варить густое яблочное варенье. Приятные хлопоты…

Деревенский осенний базар яркий, пестрый, шумный, разноголосый. В такой суете не то, что сложно найти дрожжи для булочек и белую муку для стружней, самой бы не потеряться. Она любила эту кипучую и ни на что непохожую базарную жизнь – все другое, незнакомое. Стоит чуть замешкать, и обсчитают, не довешают, заговорят. Минута-другая и вот уже куплены дрожжи, в ловко скрученный бумажный кулёк отсыпана мука. Миновав ряды, где торговали разносолами и овощами, она решила заглянуть к ремесленникам, обычно там же продавали и книги, до которых она была большая охотница. Оглядывая разнообразный товар и обходя громкоголосых торгашей, она заприметила немолодого уставшего человека с красными, слезящимися глазами. Он сидел поодаль толпы, смотрел на осеннее солнце и о чем-то крепко думал. Рядом с ним, прямо на земле, стояла всего одна картина.

Не репродукция, а именно картина, написанная на холсте умелой рукой. Она и раньше видела этого маленького, невзрачного человека, видела его достаточно талантливые работы, в основном пейзажи, но сегодня, она не смогла пройти мимо. С полотна на нее пристально смотрела смуглая черноокая девушка, держащая на руках ребенка. Что-то странное было в этом прямом взгляде распахнутых глаз. Хозяин картины прищурился и безразлично спросил: «Интересуетесь?». Бабушка медлила с ответом, все вглядываясь в лицо девушки, изображенной на картине. Помолчав, она спросила: «Сколько?». «Шестьдесят. В другой день просил бы больше, да сегодня совсем мне худо. Всегда мне худо по осени», - ответил художник и закашлялся. Шестидесяти рублей не было, она протянула ему тридцать и всю медную мелочь, высыпав монетки из пухлого кошелька. Он махнул рукой, но деньги взял. «А теперь забирай и уходи, пока не передумал. Как от себя отрываю. Сроду не думал, что продавать ее стану», - сказал он и прикрыл глаза рукой.  

«Кто эта женщина?», - спросила бабушка.

«Наймичка. Была такая, в барском доме прислуживала, в том зеленом, с высоким мезонином, на краю села. Красивая была, глазищи, что сажа. Иди уже, купила и будет мне вопросы задавать», - сказал он и засобирался уходить.

Так картина появилась в мурановской усадьбе. Дед покупки не одобрил, но промолчал, памятуя о скорых именинах. Наймичка «поселилось» в гостиной, над креслом, где любил сидеть дед…

Я помню эту картину с самого раннего детства, помню, как часто вставала на стул, чтобы потрогать шероховатый холст, который гулко звучал, стоило чуть ударить по нему пальцем. Позже я спрашивала у бабушки о художнике и этой девушке, о том, что с ними стало. Поначалу бабушка отмалчивалась, а потом рассказала, что художник тот умер от туберкулеза. На базаре торговки перешептывались и толковали, что, умирая, он все звал какую-то женщину и приговаривал, что глаза у нее черные, словно сажа. Потом говорили, что он искал какую-то картину и сулил, тому, кто ее принесет большие деньги. Только все знали, что денег у него никаких не было, что умирал он у себя в каморке на грязном холодном полу.

В этой истории много белых пятен. Я до сих пор не знаю ни имени, ни фамилии этого художника, не знаю, кем приходилась ему эта тонкая черноокая девушка, даже год создания картины и то установить сложно, но я с большим трепетом храню эту семейную реликвию. Бабушка очень любила эту картину, а уходя, завещала ее мне. С тех пор Наймичка живет со мной, она все так же прекрасна и черноока, все так же грациозна и смотрит все тем же открытым и чуть наивным взглядом. Она все такая же, но до сих пор не раскрыла мне свою тайну. Да и раскроет ли?..

P.S. Уже много лет спустя я узнала, что такая картина действительно существует. Называется она так же – Наймичка, автор ее известный художник Харитон Платонов. Картина хранится в Государственном Русском музее. Узнав об этом, я даже немного расстроилась, поскольку с моей «Наймички», как мне показалось, слетел тот самый ореол тайны. Однако, изучая подлинник, я пришла к выводу, что на картине Платонова изображена маленькая девочка. А на картине, доставшейся мне от бабушки – молодая и прекрасная женщина. Стало быть, не зря перед смертью художник звал какую-то черноокую красавицу. Видимо, рисуя картину по репродукции, он наделил главную героиню чертами своей любимой женщины. Вот и разгадка, почему он так трепетно и до последних дней берег полотно, а расстался только перед самой смертью и то, когда денег на существование совсем не стало.

Сероглазый король

Мой город напоминает мне человека. У него особенный характер, черты, присущие только ему, взгляд и поворот головы, тембр голоса… 

Мой Барнаул – это ахматовский сероглазый король. Он своенравный и чуть спесивый, гордый и холодно-притягательный. Я люблю бродить по его старой части, люблю места, в которых растворилось время, и десятилетия замерли в ожидании легких шагов. Тогда он мне открывается с другой стороны – как вспыльчивый юнкер Барнаульского горного училища, краснеющий при неловкой попытке пригласить на свидание понравившуюся хорошенькую гимназистку. 

Сегодня у меня было особенное свидание с «сероглазым королем». Осенние тучи обещали пролиться затяжным дождем и резные листья, словно пестрые бабочки кружили, ложась к ногам. Сероглазый король грустил, а я бродила с томиком Ахматовой и перечитывала такие до боли знакомые и правдивые стихи. И мой город помогал мне их переосмыслить, прочувствовать иначе, в другом душевном диапазоне. Иногда мне казалось, что Барнаул играет со мной, на секунды преображаясь в Петербург…

Эту брошь я так и назвала - «Сероглазый король». Что-то непередаваемо ахматовское есть в ее изгибах и плавных переходах эмалей. Если бы не сведения о возрасте этой броши, я могла бы поверить, что это тот самый сероглазый король шагнул в нашу реальность со страниц классики серебряного века.

Брошь марки Trifari, 80-е гг. ХХ века. США

Двуликий король, выполненный в виде игральной карты, рыцарь печального образа, скучающий у тревожно бьющегося сердца. Кем была твоя хозяйка? О чем мечтала она и печалилась? Мой сероглазый король задумчиво щурит глаза и не выдает хранимые им тайны, но я верю, что он всенепременно принесет мне удачу.

Сероглазый король

Слава тебе, безысходная боль!

 Умер вчера сероглазый король.

 Вечер осенний был душен и ал,

 Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:

 «Знаешь, с охоты его принесли,

 Тело у старого дуба нашли.

 Жаль королеву. Такой молодой!..

 За ночь одну она стала седой».

 Трубку свою на камине нашел

 И на работу ночную ушел.

 Дочку мою я сейчас разбужу,

 В серые глазки ее погляжу.

 А за окном шелестят тополя:

 «Нет на земле твоего короля...»

1910

Месяц воспоминаний

Август – месяц воспоминаний. Он спокойный и размеренный, словно подводящий итоги уходящего лета. Мой август воспоминаний начинается, когда зацветают винно-красные георгины и хочется перечитывать Блока. 

Моя бабушка по отцовской линии всегда говорила, что этот месяц особенный, другого такого не сыщешь. Она наделяла его почти магической силой, клялась, что августовское варенье из янтарных, просвечивающих на солнце яблок, может растопить любое сердце. Каждый раз она варила такое варенье, срезала, тяжелые от холодных утренних рос, георгины и перечитывала Блока. Год за годом, вкладывая в это какой-то особый, недосягаемый смысл.

«Есть в нем что-то бесподобное, отрешенное и притягательное. Каждое знакомство с его рифмами делает тебя Прекрасной Дамой», - вспоминаются мне ее слова.

А еще блоковские стихи удивительно ложились на музыку. Простую, незамысловатую, которая рождалась спонтанно, когда бабушка начинала перебирать струны выцветшей гитары с выпуклыми горчичными боками. Вспоминается один такой прохладно-свежий августовский день, скамейкa под березами и она – бледная с полуопущенными веками, через которые, казалось, просвечивал пронзительный взгляд янтарно-карих глаз. Помню бусы на ней – белые, нанизанные на длинную тонкую нитку, которые чуть звенели при движении, когда одна стеклянная бусина задевала за другую, и - стихи, растрепанная книжица с пожелтевшими листами.

Сколько лет прошло с того времени, сколько раз осыпались звезды с небосвода в призрачные августовские ночи? Стерлось из памяти, что стало с теми бусами, знаю только, что незадолго до бабушкиного ухода, внезапно у крутобокой гитары вырвались струны. Все. Разом…

«Бабушкины бусы» я искала очень долго, но удача всякий раз обходила меня стороной. Не попадалось ни похожих, ни сколь-нибудь подходящих. Нашла я их в мае этого года случайно (не иначе подарок ко дню рождения). Долго хотела о них рассказать и не находила нужных слов. Только сейчас поняла, что время пришло – август, рдеют холодной красотой георгины, и все чаще на память приходят стихи о Прекрасной Даме.

Винтажные бусы марки Trifari. 50-е годы, белое художественное стекло с розоватыми вкраплениями, позолота, ручная сборка.

Такие бусы, как праздник, как обещание чего-то неведомого и глубокого. Их хочется не просто надевать, в них хочется облачаться. Нести себя, гордо подняв голову. Каждую бусину хочется согревать в ладонях, рассматривать розоватые вкрапления, играть застежкой и...мечтать. Может быть от того, что август и в голову настойчиво врываются с детства знакомые рифмы, может быть потому, что воспоминания накрывают теплой волной...