Осень, книги и заметки на полях

Осень этого года у меня с привкусом ванильного сиропа от кашля, не золотая, как прежде, а прозрачно-свинцовая, как низкое плотное небо, обещающее ранний снег.

Эти дни, наполненные до краев шорохом книжных страниц и ворчанием закипающего чайника, я провожу дома. Осенняя простуда выбила меня из рабочего режима. Бывают такие моменты, когда ты бежишь и не можешь остановиться, а в попытке затормозить, понимаешь, что упадешь и больно ударишься. Осознание этого не позволяет сбавить темп. В таких ситуациях все внутри меня сразу ломается, и я начинаю болеть. Но я благодарный и ответственный больной – соблюдаю все предписания доктора, кроме одного – засиживаюсь до ночи – читаю, читаю, думаю…

Начала читать Дмитрия Лихачева. Его «Письма о прекрасном» заставляют меня ворошить мысли, словно груду опавших листьев. Из самых потаенных глубин души они поднимают самые разные чувства, порождают самые разные размышления, заставляют оборачиваться и смотреть другими глазами на свои собственные поступки. Так много мелочей, о которых в повседневной жизни мы не задумываемся, из-за нехватки времени, из-за лености и пресловутого нежелания что-то замечать, кроме собственных прихотей и желаний. Я люблю, когда книги дают душевную встряску, прочитал и…словно заново увидел привычные явления и события. Иногда я читаю, и мне становится стыдно, что я не правильно живу, что, например, два дня назад я не проявила свою интеллигентность и не стала в …дцатый раз помогать человеку подробными разъяснениями его проблемы. А ведь могла бы…А мне не хочется, потому что для меня это не важно…

Читаю моего любимого Паустовского. Начала «Книгу жизни» и с упоением погружаюсь в его дивный мир, наполненный звуками, запахами, настроениями и неповторимой атмосферой минувшего века. Его язык неспешный, вдумчивый, сюжеты просты и понятны, но вместе с тем наполнены такими точными образами, что они кажутся осязаемыми.

В последнее время часто размышляю о языке, русской литературе, языковом наследии. Какое счастье, что я носитель этого удивительного и неповторимого языка. Даже не представляю, родись я, например, в Великобритании, как бы я читала русскую классику в переводе? Как передать прозрачную красоту Полесья Куприна в переводе? Или, как объяснить строчку Есенина: «Вечер черные брови насопил»?... Но, вместе с тем, есть у меня странная и не совсем понятная мне мечта (не ясно ее происхождение) – хотела бы прочесть Ремарка в подлиннике.

Каждый раз я страдаю, что жизнь проходит мимо меня – столько книг не прочитано, столько сюжетов не вышито, даже сейчас – я не могу просто лежать и болеть, мне хочется непрерывно читать, пополнять свой словарный запас, размышлять, узнавать новых авторов или возвращаться к старым, чтобы вновь и вновь переживать те эмоции с прочтением уже известных произведений. Это беспокойство дает мне возможность двигаться дальше, взрослеть, становиться мудрее и просто расти внутреннее. Растите над собой, работайте над своим содержанием, это так важно, в первую очередь, для самого себя.

«Наймичка». История одной картины

В нашей семье есть совершенно уникальная вещь, которая досталась мне от моей бабушки по отцу. Я уже писала о том, что многие мои детские воспоминания неразрывно связаны с этим человеком. Родственники говорят, что мы очень похожи не только внешне, но и непростой характер передался мне от нее. Думаю, что самое важное, что мне удалось унаследовать от Александры Прокопьевны – умение видеть и чувствовать прекрасное. Я расскажу об одной картине из небольшой коллекции, которую любовно собирала моя бабушки всю свою жизнь. 

…Бабье лето обещало ярких красок. Она ждала прихода осени, но предпочтение отдавала ее прозрачной, утонченной красоте, которая обычно наступает в природе к Покрову. Именно в этот день, 14 октября, у нее были именины. В доме будут гости, стало быть, следует готовить угощение: печь хрустящие стружни на водке по семейному рецепту и воздушные круглые булочки с золотистыми бочками, варить густое яблочное варенье. Приятные хлопоты…

Деревенский осенний базар яркий, пестрый, шумный, разноголосый. В такой суете не то, что сложно найти дрожжи для булочек и белую муку для стружней, самой бы не потеряться. Она любила эту кипучую и ни на что непохожую базарную жизнь – все другое, незнакомое. Стоит чуть замешкать, и обсчитают, не довешают, заговорят. Минута-другая и вот уже куплены дрожжи, в ловко скрученный бумажный кулёк отсыпана мука. Миновав ряды, где торговали разносолами и овощами, она решила заглянуть к ремесленникам, обычно там же продавали и книги, до которых она была большая охотница. Оглядывая разнообразный товар и обходя громкоголосых торгашей, она заприметила немолодого уставшего человека с красными, слезящимися глазами. Он сидел поодаль толпы, смотрел на осеннее солнце и о чем-то крепко думал. Рядом с ним, прямо на земле, стояла всего одна картина.

Не репродукция, а именно картина, написанная на холсте умелой рукой. Она и раньше видела этого маленького, невзрачного человека, видела его достаточно талантливые работы, в основном пейзажи, но сегодня, она не смогла пройти мимо. С полотна на нее пристально смотрела смуглая черноокая девушка, держащая на руках ребенка. Что-то странное было в этом прямом взгляде распахнутых глаз. Хозяин картины прищурился и безразлично спросил: «Интересуетесь?». Бабушка медлила с ответом, все вглядываясь в лицо девушки, изображенной на картине. Помолчав, она спросила: «Сколько?». «Шестьдесят. В другой день просил бы больше, да сегодня совсем мне худо. Всегда мне худо по осени», - ответил художник и закашлялся. Шестидесяти рублей не было, она протянула ему тридцать и всю медную мелочь, высыпав монетки из пухлого кошелька. Он махнул рукой, но деньги взял. «А теперь забирай и уходи, пока не передумал. Как от себя отрываю. Сроду не думал, что продавать ее стану», - сказал он и прикрыл глаза рукой.  

«Кто эта женщина?», - спросила бабушка.

«Наймичка. Была такая, в барском доме прислуживала, в том зеленом, с высоким мезонином, на краю села. Красивая была, глазищи, что сажа. Иди уже, купила и будет мне вопросы задавать», - сказал он и засобирался уходить.

Так картина появилась в мурановской усадьбе. Дед покупки не одобрил, но промолчал, памятуя о скорых именинах. Наймичка «поселилось» в гостиной, над креслом, где любил сидеть дед…

Я помню эту картину с самого раннего детства, помню, как часто вставала на стул, чтобы потрогать шероховатый холст, который гулко звучал, стоило чуть ударить по нему пальцем. Позже я спрашивала у бабушки о художнике и этой девушке, о том, что с ними стало. Поначалу бабушка отмалчивалась, а потом рассказала, что художник тот умер от туберкулеза. На базаре торговки перешептывались и толковали, что, умирая, он все звал какую-то женщину и приговаривал, что глаза у нее черные, словно сажа. Потом говорили, что он искал какую-то картину и сулил, тому, кто ее принесет большие деньги. Только все знали, что денег у него никаких не было, что умирал он у себя в каморке на грязном холодном полу.

В этой истории много белых пятен. Я до сих пор не знаю ни имени, ни фамилии этого художника, не знаю, кем приходилась ему эта тонкая черноокая девушка, даже год создания картины и то установить сложно, но я с большим трепетом храню эту семейную реликвию. Бабушка очень любила эту картину, а уходя, завещала ее мне. С тех пор Наймичка живет со мной, она все так же прекрасна и черноока, все так же грациозна и смотрит все тем же открытым и чуть наивным взглядом. Она все такая же, но до сих пор не раскрыла мне свою тайну. Да и раскроет ли?..

P.S. Уже много лет спустя я узнала, что такая картина действительно существует. Называется она так же – Наймичка, автор ее известный художник Харитон Платонов. Картина хранится в Государственном Русском музее. Узнав об этом, я даже немного расстроилась, поскольку с моей «Наймички», как мне показалось, слетел тот самый ореол тайны. Однако, изучая подлинник, я пришла к выводу, что на картине Платонова изображена маленькая девочка. А на картине, доставшейся мне от бабушки – молодая и прекрасная женщина. Стало быть, не зря перед смертью художник звал какую-то черноокую красавицу. Видимо, рисуя картину по репродукции, он наделил главную героиню чертами своей любимой женщины. Вот и разгадка, почему он так трепетно и до последних дней берег полотно, а расстался только перед самой смертью и то, когда денег на существование совсем не стало.

Сероглазый король

Мой город напоминает мне человека. У него особенный характер, черты, присущие только ему, взгляд и поворот головы, тембр голоса… 

Мой Барнаул – это ахматовский сероглазый король. Он своенравный и чуть спесивый, гордый и холодно-притягательный. Я люблю бродить по его старой части, люблю места, в которых растворилось время, и десятилетия замерли в ожидании легких шагов. Тогда он мне открывается с другой стороны – как вспыльчивый юнкер Барнаульского горного училища, краснеющий при неловкой попытке пригласить на свидание понравившуюся хорошенькую гимназистку. 

Сегодня у меня было особенное свидание с «сероглазым королем». Осенние тучи обещали пролиться затяжным дождем и резные листья, словно пестрые бабочки кружили, ложась к ногам. Сероглазый король грустил, а я бродила с томиком Ахматовой и перечитывала такие до боли знакомые и правдивые стихи. И мой город помогал мне их переосмыслить, прочувствовать иначе, в другом душевном диапазоне. Иногда мне казалось, что Барнаул играет со мной, на секунды преображаясь в Петербург…

Эту брошь я так и назвала - «Сероглазый король». Что-то непередаваемо ахматовское есть в ее изгибах и плавных переходах эмалей. Если бы не сведения о возрасте этой броши, я могла бы поверить, что это тот самый сероглазый король шагнул в нашу реальность со страниц классики серебряного века.

Брошь марки Trifari, 80-е гг. ХХ века. США

Двуликий король, выполненный в виде игральной карты, рыцарь печального образа, скучающий у тревожно бьющегося сердца. Кем была твоя хозяйка? О чем мечтала она и печалилась? Мой сероглазый король задумчиво щурит глаза и не выдает хранимые им тайны, но я верю, что он всенепременно принесет мне удачу.

Сероглазый король

Слава тебе, безысходная боль!

 Умер вчера сероглазый король.

 Вечер осенний был душен и ал,

 Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:

 «Знаешь, с охоты его принесли,

 Тело у старого дуба нашли.

 Жаль королеву. Такой молодой!..

 За ночь одну она стала седой».

 Трубку свою на камине нашел

 И на работу ночную ушел.

 Дочку мою я сейчас разбужу,

 В серые глазки ее погляжу.

 А за окном шелестят тополя:

 «Нет на земле твоего короля...»

1910

Левитан

Все мои мысли сходились к тому, чтобы опубликовать эту заметку 30 августа, в день рождения человека и невероятного художника, которому посвящены эти строки, но все не складывалось. Казалось бы, время упущено, но нет, я не могу не поделиться, тем более, что такие воспоминания помогают переосмыслить события и почувствовать все с новой силой.

Я расскажу о моем знакомстве и бесконечной любви к работам Исаака Ильича Левитана.

Искусство как таковое нашей семье было чуждо, художественных школ никто не заканчивал, родители тяготели к естественным наукам, в семье никто не музицировал (кроме бабушки по отцу), тем более, никто не писал картин маслом, да и чтение стихов, в отличие от другой серьезной литературы, считалось не особенно полезным занятием. Но тяга ко всему этому была. Бабушка читала Блока, играла на гитаре и собирала свою небольшую, но крайне интересную коллекцию живописи, а мой отец…скупал на последние деньги альбомы с репродукциями художников.

Как сейчас помню, у нас была объемная потрепанная книга с глянцевыми листами – альбом – вместивший в себя все репродукции картин Третьяковской галереи. Эта книга была настолько громоздкая и тяжелая, что я приступала к ее просмотру, не иначе как усевшись в мое любимое бордовое кресло с высокой спинкой. К 12 годам я знала все репродукции, собранные под невзрачной серо-зеленой обложкой. Особенно мне нравились пейзажи и бытовая живопись. Бытовая живопись за то, что можно посмотреть быт людей, живших несколько веков назад, а пейзажи за их поэтичную и неброскую красоту, за то, что каждый пейзаж можно было «считывать» и домысливать по-своему. 

Пейзажи Левитана я знала наперечет. Для меня это были любимые страницы, которые я пересматривала без устали. Особенно потрясала картина «Над вечным покоем». Я могла рассматривать ее часами, что-то глубокое и скорбное рождалось внутри трепещущей детской души. Меня поражало небо, написанное, как мне казалось размашистыми мазками, словно разрывавшее полотно своим откровением и печальной, даже какой-то неистовой красотой. И этот одинокий крошечный храм, притулившийся на самом обрыве, его обветшалые стены, будто сопротивляющиеся всем семи ветрам. Я сравнивала эту картину с жизнью человека, который все время находился в поиске и, наконец, понял, что не давало покоя ему все эти годы.

Я любила картину «Осенний день. Сокольники». Удивляла и будила мое воображение затянутая в черные шелка фигурка барышни, изящно придерживающей шляпку. Я фантазировала о ее происхождении, роде занятий и той случайности, благодаря которой она попала в осенний парк. Непередаваемая красота и тоска увядающей листвы, отсвечивающая всей палитрой желтого цвета, поражала мое воображение. Позже я завела альбом, куда вклеивала любимые репродукции, аккуратно вырезанные из журналов. На первой же странице разместилось любимое мною произведение Левитана «Над вечным покоем».

Знакомство с Третьяковкой случилось у меня во взрослом возрасте. Я уже работала и командировка в Москву не обещала быть простой и непринужденной. Обычно в таких поездках задача одна – максимальное погружение в работу, однако первый день по прилету в столицу у нас выдался свободным. Трехчасовая разница во времени сулила остаться в гостинице и отоспаться перед непростым днем, но желание побродить по Москве было сильнее.

Я помню искрящийся майский день, прозрачный и утопающий в зеленой дымке, задумчивого Пушкина в бронзе, свечи диковинных каштанов, поразившие меня своим видом. До этого мне не доводилось их видеть в наших северных широтах. Ветер слегка трогал макушки этих стройных пирамидок и в воздухе кружил сладковатый запах, чуть отдающий ванилью. До Третьяковки мы дошли пешком, купили льготные билеты, как гости столицы, и каждый из нас отправился в свободное плавание по бесконечным залам, вытекающим один из другого переходами и лесенками. Было немноголюдно, я шла, что называется «наощупь».

Перед глазами вставали одна за другой картины, знакомые с детства. В оцепенении я замирала перед полотном Сурикова «Боярыня Морозова», раскинувшимся во всю стену, мне казалось, что я слышу звон кандальных цепей и проклятия неистовой бунтовщицы с горящими в исступлении глазами. С непередаваемым трепетом я всматривалась в лицо Пушкина на портрете кисти Тропинина, мне чудились золотые искорки в его чуть прищуренных глазах и тень едва заметной лукавой улыбки. Я поражалась чуть надменной и прохладной, словно питерский туман, красоте Неизвестной, изображенной умелой рукой гения Крамского, я печалилась, глядя на заплаканное бледное лицо юной невесты с полотна Пукирева «Неравный брак», но все же я искала другое…меня ждал Левитан. 

Я не знаю, что вывело меня в этот зал, но первое, что я увидела еще издалека – распластанное свинцовое небо и ветхую церквушку. Что-то внутри меня рванулось, перевернулось и запульсировало. Я остановилась, как вкопанная, не смея выдохнуть, шелохнуться, моргнуть… Это непередаваемое ощущение, что ты видишь шедевр воочию, пронзило меня. Я осознала, что вот – на расстоянии вытянутой руки – полотно, которое будоражило мою душу всю жизнь. Это полотно написано рукой гениального художника, каждый мазок ровно, что крупица сердца. Здесь, в нескольких метрах частица его бессмертной души. И у меня, девочки из далекой и суровой Сибири, есть возможность прикоснуться к этому сокровищу, испытать трепет от сопричастности. Внутри меня что-то неистово вздрагивало, отдавало набатом и рвалось на части. Когда я пришла в себя, рядом стояли ребята из нашей командировочной группы. Чья-то рука вложила мне в ладонь бумажную салфетку. Я смутилась и поняла, что плачу… 

Уже прошло пять лет, а я помню каждый удар моего сердца и каждую мысль, которая прорывала сознание в те краткие минуты потрясения. Это очень сложно передать словами, даже, несмотря на то, как богат и прекрасен наш язык. Могу сказать лишь одно, что испытать такое - великое счастье. 

P.S. Не знаю насколько интересно читать такие вещи, это сугубо личные воспоминания и потому они мне очень дороги. Я составляю что-то вроде личной копилки счастливых событий. Как у Тушновой – сто часов счастья. Мне просто спокойнее от осознания того, что мои сто часов счастья, пусть еще не прожитых и прочувствованных, записаны здесь.

Месяц воспоминаний

Август – месяц воспоминаний. Он спокойный и размеренный, словно подводящий итоги уходящего лета. Мой август воспоминаний начинается, когда зацветают винно-красные георгины и хочется перечитывать Блока. 

Моя бабушка по отцовской линии всегда говорила, что этот месяц особенный, другого такого не сыщешь. Она наделяла его почти магической силой, клялась, что августовское варенье из янтарных, просвечивающих на солнце яблок, может растопить любое сердце. Каждый раз она варила такое варенье, срезала, тяжелые от холодных утренних рос, георгины и перечитывала Блока. Год за годом, вкладывая в это какой-то особый, недосягаемый смысл.

«Есть в нем что-то бесподобное, отрешенное и притягательное. Каждое знакомство с его рифмами делает тебя Прекрасной Дамой», - вспоминаются мне ее слова.

А еще блоковские стихи удивительно ложились на музыку. Простую, незамысловатую, которая рождалась спонтанно, когда бабушка начинала перебирать струны выцветшей гитары с выпуклыми горчичными боками. Вспоминается один такой прохладно-свежий августовский день, скамейкa под березами и она – бледная с полуопущенными веками, через которые, казалось, просвечивал пронзительный взгляд янтарно-карих глаз. Помню бусы на ней – белые, нанизанные на длинную тонкую нитку, которые чуть звенели при движении, когда одна стеклянная бусина задевала за другую, и - стихи, растрепанная книжица с пожелтевшими листами.

Сколько лет прошло с того времени, сколько раз осыпались звезды с небосвода в призрачные августовские ночи? Стерлось из памяти, что стало с теми бусами, знаю только, что незадолго до бабушкиного ухода, внезапно у крутобокой гитары вырвались струны. Все. Разом…

«Бабушкины бусы» я искала очень долго, но удача всякий раз обходила меня стороной. Не попадалось ни похожих, ни сколь-нибудь подходящих. Нашла я их в мае этого года случайно (не иначе подарок ко дню рождения). Долго хотела о них рассказать и не находила нужных слов. Только сейчас поняла, что время пришло – август, рдеют холодной красотой георгины, и все чаще на память приходят стихи о Прекрасной Даме.

Винтажные бусы марки Trifari. 50-е годы, белое художественное стекло с розоватыми вкраплениями, позолота, ручная сборка.

Такие бусы, как праздник, как обещание чего-то неведомого и глубокого. Их хочется не просто надевать, в них хочется облачаться. Нести себя, гордо подняв голову. Каждую бусину хочется согревать в ладонях, рассматривать розоватые вкрапления, играть застежкой и...мечтать. Может быть от того, что август и в голову настойчиво врываются с детства знакомые рифмы, может быть потому, что воспоминания накрывают теплой волной...

Дорогой мой человек…

Бывают книги, которые меняют, открывают новые горизонты, заставляют думать и чувствовать этот мир иначе. Очень сложно передать, на какие внутренние точки воздействуют события, описанные в этих книгах, и как эта информация обрабатывается и циркулирует в сознании. Я очень долго собиралась написать об этой книге. Каждый раз настраивалась, начинала писать и понимала, что я пишу что-то чуждое. Быть может, и сейчас я расскажу не совсем то, что во мне пробудила и всколыхнула эта книга, но рассказать нужно, иначе от невысказанности сложно дышать и сложно жить. 

Итак, трилогия Юрия Германа «Дорогой мой человек».

Очень странное ощущение, когда читаешь произведение и понимаешь, что оно тебя меняет изнутри. Все, о чем ты думаешь, думала, что составляло твои сокровенные мысли, уже кем-то облечено в форму. Ты только об этом размышляешь, а кто-то уже сказал за тебя, сказал слово в слово, будто сорвал с губ твои же мысли. У меня есть странная особенность – я очень люблю читать книги о врачах. Может быть мне близка атмосфера, может быть, говорят гены, но если бы у меня была возможность повернуть время вспять, я бы не задумывалась над выбором профессии, хотя, я люблю свою нынешнюю работу. Не могу понять, как я дожила до 29 лет и не читала трилогию Германа? Должно быть, для каждой книги есть свой период и возраст. Я человек спокойный и очень уравновешенный, «характер нордический» - будто с меня списано, однако трилогия вызвала во мне фейерверк эмоций и переживаний. Сначала я читала ее неотрывно, а потом начала впитывать по капле, дозировать, чтобы не прочесть залпом все сразу. 

О чем эта книга? Эта книга о предназначении человека, о деле, которому ты служишь, о чести и, самое главное - о характере. О том, что каждый человек делает себя сам. Собирает каждый кирпичик по крупице, а уж потом из кирпичиков строит себя. Эта книга о том, что самое важное в любом деле – всецело отдавать себя своей страсти и работать, работать, работать. Для меня это очень близко, я не могу не вкладывать себя в работу. У многих это вызывает непонимание, раздражение, удивление, но ведь невозможно, проводя большую часть жизни в работе, делать эту работу плохо. Я не могу относиться спокойно к тому, что происходит вокруг, лениво созерцать и проходить мимо. Я уже упоминала цитату про сердце. Так вот мое сердце как раз такое, а не затянутое пленкой и не облепленное голубками. Я считаю, что нет ничего хуже и страшнее лени и равнодушия. Это то, что человека разлагает и отупляет. Раньше все списывали мои причуды на юношеский максимализм, но время идет, и говорить о максимализме в 29 лет уже неловко…

Еще эта книга о любви. О глубокой и даже жертвенной любви. Могу сказать точно, что как женщина я не способна на такую любовь, как Варя. Я не умею полностью растворяться в любимом человеке и принимать его интересы, как собственные. Это не мой путь. Я могу сосуществовать с человеком на одной территории только на условиях равноправия и сотрудничества, все остальное – против моего характера и воли. А Варя могла. Она любила Устименко просто за то, что он есть. Могла поступиться со своими желаниями, планами, мыслями только ради Володечки. На протяжении всей книги мне казалось, что он подавлял ее, а она принимала это как должное. Очень сложная и не совсем понятная для меня любовь. Иногда мне кажется, что люди, которые всецело растворяются в другом человеке, слабы как личности. 

Хотя, размышляя над характером главного героя, я ловила себя на мысли, что может быть эта одержимость работой не что иное, как заполнение пустоты? Сложно сказать, но полноценное развитие личности подразумевает развитие на всех фронтах, а не в одном векторе. Как бы то ни было, характер Устименко мне импонирует. 

Еще эта книга об учителях. О тех людях, которые встречаются на пути каждого человека, которые вкладывают в нас душу, чему-то учат, делают нас лучше. Эти люди, как путеводные звезды в наших жизнях, светят всегда, пока не погаснут сами. Встретить таких людей – великое счастье. 

Еще эта книга о выборе. Жить по зову сердца и не поступаться с внутренними принципами или начать свое падение и стать подлецом. Думаю, что в этой трилогии каждый найдет что-то свое, главное увидеть и правильно истолковать.

Дочитываю трилогию, я поймала себя на мысли: «Вот бы поработать с Устименко! Да что там, просто поговорить…».

Вот такие сложные и разные впечатления у меня вызвала эта трилогия. Знаю, что буду перечитывать. Скоро. Часто. Буду. И спасибо за такие книги, что они есть, что они попадают в руки в нужное время.

Мои Ахматова и Пастернак

Это было на исходе 90-х. Сложное и жесткое время, когда белое и черное смешалось и породило непроглядную серость. И оттого еще более странно понимать, что именно на этот период пришлись самые счастливые годы моего детства. Поистине дети устроены иначе, а может быть, память просто хранит блики счастья и в нужное время подкидывает их в виде воспоминаний…

Я вспомнила об этих событиях случайно, перебирая книги. У меня есть такие экземпляры, которые со мной практически всю мою жизнь – перевожу их с собой с места на место и…перечитываю. Это мой самый дорогой багаж. Бывает так – открываю наугад и начинаю читать страницу за страницей. Среди старожилов моей библиотеки есть два увесистых тома с золочеными буквами на обложках – это Ахматова и Пастернак. История их появления в моей библиотеке не совсем обычна. Пожалуй, об этом и расскажу.

…Медный светильник с желтым стеклянным абажуром наполнял маленькую узкую комнатку приглушенно-теплым светом. Часы в массивной хрустальной оправе показывали начало второго ночи – до утра еще время есть, главное, чтобы мама не заметила полоску света, пробивавшуюся из-под не плотно притворенной двери. Иначе заберет светильник, а читать под одеялом с фонариком – не лучшая затея. Читать по всей ночи мне разрешалось только на выходных, а в остальное время – режим, школу никто не отменял. Мама строгая – нахмурит тонкие брови, попробуй – возрази.

Еще десяток страниц и библиотечная книжка о поэтах Серебряного века будет дочитана. Они, поэты, с их странным укладом жизни и непостижимыми стихами, давно не давали мне покоя. И вся это тема Серебряного века будто бы преследовала меня. Вот только на днях видела в продаже две книги из одной серии – Ахматову и Пастернака. Только видела, но в даже в руках не держала - продавец не позволила. Едва смерила холодным взглядом и попросила отойти от прилавка. Понимает ведь, что денег на такие дорогие книги у меня нет. «Наверное, у людей вообще нет денег на книги, – размышляла я, стоя у чуть завалившегося вбок прилавка, - даже популярные любовные романы и те одиноко стояли на ободранных полках».

Но то, что книги никто не покупал, мне давало надежду. Мне-то они были нужны! Вот как - позарез! Каждый раз после школы я заходила в магазин, проходила ряды всякой всячины, начиная от скрученных шлангов для полива и заканчивая универсальными электроплитками, и оказывалась у небольшого стеллажа, почти спрятанного за прилавком, где и стояли «мои» книги. Ах, какие они были красивые – в съемных розово-бордовых обложках с золотым тиснением, тяжелые, иллюстрированные невероятной графикой, сладковато пахнущие типографской краской…Но про запах типографской краски я узнала потом, а пока я изо дня в день ходила и проверяла их наличие на полках странного магазина. Про этот магазин тоже стоит рассказать отдельно: чего там только не было! В 90-х, наверное, все магазины были такими, продавали все и сразу: елочные игрушки не в сезон и постельные принадлежности, ткани для шитья безумных расцветок и семена для посадки диковинных цветов, дачные тачки с одним колесиком и различные чистящие средства. Удивительно просто, как среди этого всего барахла уживался покосившийся стеллаж с несколькими книжными полками. Неправдоподобными среди одноразовых любовных романов выглядели и два тома классики. Еще более странным, должно быть, казалось паломничество несуразной маленькой девочки в больших очках, которая подолгу стояла у высокого прилавка и, ничего не купив, всякий раз уходила. 

На мой 12-й день рождения я не ожидала чего-то особенного. В нашей семье дни рождения не праздновали. Скромный домашний ужин и все. И совсем было не важно, какие угощения на столе и что подарят, важно, что в этот день меня ни за что не ругали, чего бы я не натворила. В этот день, я получила неожиданный подарок от отца в виде денег. Это было вдвойне странно и сложно для моего восприятия: после развода с мамой отец не особенно интересовался моей жизнью, с праздниками не поздравлял, тем более, не делал подарков. Подаренная сумма была значительной – сто рублей. И я уже знала, на ЧТО я потрачу эти деньги.

В магазин я, наверное, бежала или летела... Не помню. Покупала, как во сне, а домой несла с гордостью. Мама, увидев покупку, удивилась, а когда узнала цену, то вздохнула, но за транжирство ругать не стала – в день рождения же все можно! 

Драгоценная пыль времени

«Сколько будут идти эти часы, столько будет биться сердце нашей любви», - говорила моя бабушка, показывая изящные позолоченные часики, подаренные ей моим дедом. Это был поистине дорогой подарок во всех смыслах, особенно в непростое послевоенное время. Хотя, жить и любить хочется всегда, во все времена, какими тяжелыми бы они не были.

Бабушка была строгой, холодной и спокойной, а дед наоборот – непредсказуемый балагур. Для нее первая встреча прошла незамеченной, а ему запомнилась. Шутка ли – полчаса ожидать на морозе, когда она примет привезенный в буфет хлеб – все с чувством, с толком, с расстановкой, что называется «по уму». Иначе быть не могло – война, на вес золота каждая пайка хлеба. Строгая буфетчица не соглашалась на компромиссы, все делала на совесть, была сдержанна, молчалива, а когда поступило предложение сходить вместе на танцы, без объяснений ответила отказом. Было над чем задуматься! Тогда в ход пошла тяжелая артиллерия – дед каждый вечер стал поджидать ее после вечерних смен и украдкой, чтобы она не заметила, провожать до дома. Спустя несколько месяцев, бабушка уступила – разрешила провожать ее открыто, да и на танцах под «Синенький скромный платочек» они неизменно стали танцевать вместе. 

После войны они поженились, собственно и свадьбы никакой не было – пошли и просто расписались. Жили скромно, но бабушка с особой теплотой вспоминала, что дед был большим фантазером и всегда знал, чем ее удивить: оставлял украдкой на работе букеты полевых цветов, доставал дефицитные гранаты, помня, что у бабушки низкий гемоглобин, своими руками шил крошечные домашние тапочки (бабушка - обладательница маленького размера ноги), а однажды, возвращаясь из командировки, на все деньги купил в подарок часы, зная, что ему сильно попадет за дорогую незапланированную покупку. По меркам того времени, они были очень дорогие. Бабушка вспоминает, что иной раз ей было просто стыдно надевать их, потому что в послевоенное лихолетье далеко не у всех была возможность даже просто купить приличную одежду, не говоря уже о такой роскоши как часы! Но часы были ее, они ровно тикали и напоминали ей о том, что ее любят…

Часы "Луч", точная дата выпуска не установлена. Механические, с позолотой

Эта удивительная вещица стала фундаментом для моего увлечения винтажными украшениями. Постепенно я стала понимать, что винтажные украшения – это целый пласт культуры, правда, в основном, зарубежной. Тем не менее, это удивительный и непостижимый мир. Винтажные вещицы напитаны особой энергетикой. Когда я вижу украшение, я могу с точностью определить, подходит оно мне или нет.

Антикварная брошь (30-40 годы) из стерлингового серебра, позолота, в лапках кабошоны из горного хрусталя.

Это внутреннее ощущение, я всегда доверяю своей интуиции, и ни разу не ошиблась. Во мне непостижимым образом уживается азарт коллекционера (он медленно формируется) и человека, который не запирает свои сокровища в шкатулку. Я хочу, чтобы все украшения жили, а не ждали своего заветного часа в бархатных коробах. А еще меня влечет мысль, что у каждой вещи своя история. Всегда интересно узнать судьбу вещицы, которая неведомыми тропами попала ко мне.

Относительно современная брошь, выполненная в технике финифть. Серебрение. Также на фото представлено зеркало: серебро, 50-е годы.

Кому она раньше служила? Кому приносила радость и делала законченным образ? Какой была ее прежняя хозяйка: рафинированной барышней или ярой революционеркой? Винтажные украшения, словно люди со своими сложными и разными судьбами, кто-то остался нетронутым, а на ком-то отпечатались неумолимые штрихи времени и прошлой жизни. Украшения с историей, со следами минувших дней мне нравятся даже больше, кажется, что им есть, что мне рассказать, чему научить и, быть может, я разгадаю их тайны. Они, словно драгоценная пыль времени, которая оседает на судьбах их новых владельцев…

Именной сет "Анютины глазки" (брошь и клипсы). Невероятные эмали, иск. жемчужинки, 80-е годы. 

…Они прожили вместе тридцать лет, еще столько же бабушка прожила уже без деда. Сейчас моей бабушке 93 года, она помнит сталинские репрессии и Великую Отечественную войну, «хрущевскую оттепель» и времена «брежневского застоя», а часы все идут, бьются, как маленькое любящее сердце со сложным часовым механизмом…

P.S. Моя коллекция будет постепенно пополняться, вероятно, буду писать об этом на страницах моего блога.

Книга всякой всячины

Сколько себя помню, я всегда испытывала непреодолимый интерес к писательству и русскому языку. Важно было не только писать, читать литературные произведения, но и анализировать прочитанное. В классе шестом, наверное, мы проходили творчество Николая Васильевича Гоголя. Меня поразило то, что у него была тетрадь, которую он называл «Книга всякой всячины, или подручная энциклопедия», в ней содержались различные наброски и заметки, все, что занимало его беспокойный писательский ум. Эта идея меня настолько заинтересовала, что я тоже завела подобную тетрадь. Я записывала туда заинтересовавшие меня речевые обороты, необычные слова, трактовки неизвестных терминов, а много позже и стихи собственного сочинения. У мамы до сих пор хранится эта тетрадь, исписанная неровным детским почерком. Интересно, что меня никто не заставлял это делать, я сама находила в этом процессе непередаваемую прелесть. Особенно мне было интересно находить объяснения значений известных мне предметов и явлений. Например, слово «барабан» - круг, обтянутый кожей, издающий при ударе гулкие звуки. Казалось бы, такое знакомое и простое слово, но попробуй, объясни его значение. Целая наука!

В домашней библиотеке был четырехтомник живого великорусского языка, составленный Владимиром Далем. Отец купил его за баснословную цену, и меня подпускали к этим книгам только тогда, когда отец находился на ночных дежурствах в хирургии. В такие вечера, забравшись с ногами кресло с высокой спинкой, я с интересом читала неведомые слова, пытаясь уловить сходство с современной лексикой… 

С тех пор прошло много лет, но привычка делать выписки осталась. В университете, готовясь сдавать многочисленные экзамены по литературе, я делала выписки из программных произведений. При ответе на экзамене книгами пользоваться не разрешалось, а вот такими выписками – пожалуйста. Но с тех пор у меня прижилась и «тетрадка с выписками для души». Читая книги, я всякий раз удивлялась полноте и непередаваемой красоте русского языка. Так, я стала выписывать небольшие отрывки из произведений, которые по той или иной причине приглянулись мне. Иногда я их перечитываю, вновь и вновь восхищаясь красотой языка, его образностью и глубиной. А еще я записываю дату, когда была сделана выписка, это помогает мне прослеживать временные промежутки, когда была прочитана та или иная книга. Эта тетрадь у меня всегда под рукой, потому что я не знаю, в какой момент жизни мне снова откроются неповторимые грани нашего великого языка, на какое мгновение я смогу прикоснуться к этому живому, ежесекундно меняющемуся, источнику.

Приведу несколько выписок из моей тетради, разных авторов, разных временных отрезков. Такие простые, но в то же время сильные слова, составленные в единую мозаику с особым смыслом. 

«Он любил ее, и он прислушивался к этой любви, которая окликала Поль, догоняла ее, говорила с ней; он слушал ее не шевелясь, испуганный, без мысли, чувствуя только боль.»

Ф. Саган «Любите ли вы Брамса?», 09.01.2010

«Камень, брошенный в прошлое, бумерангом возвращается в будущее».

С. Михалков «Что такое счастье?», 08.03.2010

«Вон там, указал пальцем отец, там обитают огромные, по-летнему тихие ветры и, незримые плывут в зеленых глубинах, точно призрачные киты».

Р. Бредбери «Вино из одуванчиков», 18.05.2010

«На нем была изображена молодая женщина в синем бархатном платье, с глазами такими туманными и большими, будто в них навсегда остались все сны за всю ее жизнь».

К. Паустовский «Дым Отечества», 13.04.2015

«Ни на кого не жалейте силы вашего сердца. Кровоточащее оно гораздо нужнее другим, чем такое, как раньше рисовали на открыточках – знаете, с голубками».

Ю. Герман «Дорогой мой человек», 06.06.2015

Детские привычки самые запоминающиеся, вот и моя привычка «выписок на память» преобразовалась в необходимость. Сложно сказать, зачем мне это нужно, может быть, таким образом, я глубже понимаю написанное, а что-то и вовсе не желая отпускать, оставляю себе в виде записи в тетрадку.

Две недели спокойствия

У нас тепло, дождливо и ветрено. В этом году весна очень ранняя, сложно привыкнуть, что уже в конце мая пышно зацвела сирень. Эти две недели для меня особенные, наполненные до краев ощущением жизни и временного пространства. В эти дни я часто останавливаюсь, пытаясь запомнить и осознать каждый момент. Нет суеты, нет спешки – все размеренно и спокойно, так, как я люблю. Это мой первый отпуск за минувшие три года. И я провожу его дома. Никуда не бегу, не еду, не сдаю экзамены, а занимаюсь собой, нахожусь наедине с книгами, вышивкой и своими мыслями. Это невероятное время созидания и спокойствия. За чашкой свежего, пахнущего летом, чая из малины и земляники я долго и с особым упоением вышиваю. У рыжего разбойника не просто появился хвост, а уже вышиты книги и часть окна. Так приятно наблюдать, как из стежков вырисовывается целая история. И кот такой живой, с характером, кажется, что махнет своим пышным хвостом, легко спрыгнет со стопки книг и горделиво удалится по своим рыжим делам...

Я много читаю в эти дни. Не просто читаю, а проживаю прочитанное. Это такое невероятное ощущение единения с произведением, которое возможно лишь тогда, когда читаешь без спешки. Начала перечитывать трилогию Юрия Германа «Дорогой мой человек». Столько мыслей о настоящем деле меня посещают! Сколько внутренних ресурсов заставляет задействовать эта книга! Может быть, соберусь и напишу о ней небольшую заметку сюда, не может ее прочтение пройти для меня бесследно. Хочется запомнить каждую строчку. Особенно главный посыл врача Устименко: «Aliis inserviendo consumor» (лат.). «Светя другим, сгораю сам». Я восхищаюсь внутренней силой и убежденностью таких людей, пытаюсь воспитывать эти качества в себе.

А еще, я варю горький и ароматный кофе. В часы дождя, когда в комнатах особенно тихо, я колдую над этим дымящимся, удивительным по своей силе, напитком. Добавляю в него щепотку душистой корицы, пару тугих соцветий пряной гвоздики, несколько рыжих кристаллов карамельного сахара. Пью мой кофе из крошечной пары и вслушиваюсь, как дождь барабанит по стеклам, а вода журчит в жестяных водосточных трубах.

В эти дни Кнопушка не отходит от меня, уютно устраивается рядом и внимательно поглядывает, я много и долго разговариваю с ней. Знаю, что она все понимает, от того еще дороже становятся наши домашние посиделки. Я очень люблю дождливую погоду, в такие моменты в доме становится особенно уютно, хочется размышлять о настоящем и погружаться в воспоминания. Вот такой у меня отпуск, наполненный внутренним ростом. Ничего другого и пожелать не могу. 

А могла бы быть Маргарита…

Весна 1986 года была ранней и дружной. Едва сошел снег, а почки уже брызнули липкими листочками, зашумели над первоцветами мохнатые пчелы, просыхали ложбинки от недавней большой воды, где ярко-желтыми островками распустилась калужница. Предвестница скорых холодов - черемуха - и та раньше времени распушила гроздья белых, источающих горьковатый аромат, цветов…

Женщина была молода и очень красива. Что-то грузинское было в ее облике: черные волосы, глубокие темные глаза и бледная, прозрачная кожа. Один человек говорил, что должно быть так выглядела Тамара из лермонтовского «Демона». Ей шел 36 год, и рождение ребенка в этом возрасте было если не поздно, то несколько самонадеянно. Мало кто знал, что не желание, а обстоятельства, связанные с серьезной травмой позвоночника, стали тому причиной. 

До таинства рождения оставались считанные дни, уже все было готово: мягкие распашонки, разноцветные ползунки, дюжина тонких пеленок и кружевной конверт с розовой лентой, предназначенный для выписки. Ждали девочку. Дочь. Именно поэтому она решилась сохранить позднюю беременность, несмотря на опасения врачей. Даже имя уже было выбрано. Втайне от всех она задумала назвать дочь Маргаритой. Может быть дочитанный накануне запрещенный булгаковский роман оставил эмоциональный след, а может быть любимые маргаритки вызывали теплые воспоминания детства, кто знает?..

Ребенок был беспокойный и доставил немало хлопот – девочка появилась на свет 18 мая 1986 года ровно в 12 часов ночи. На карточке так и написали: Муранова Маргарита Сергеевна. На утро через больничное окно второго этажа женщина показывала небольшой сверток высокому рыжеволосому мужчине, который стоял внизу, держа за руку черноглазого веснушчатого мальчика.

Еще тогда мужчина удивился выбранному имени и прокричал: «Аннушкой будет. В честь бабушки». Не знаю отчего, но мама уступила. На детской карточке переписали мое новое имя. А ведь могла бы быть Маргаритой и кто знает, может быть, поэтому я так сильно люблю булгаковскую Москву и неустанно каждый май перечитываю роман, который гласит, что «рукописи не горят» и учит верить в настоящую любовь.  

Зарубки на сердце

Она была невысокого роста, живая и, как мне казалось, впечатлительная, с очень выразительными глазами, родинкой над губой и экзотическим именем Элиана Ренатовна. Неведомый цветок, который непостижимым образом оказался заброшенным в Сибирь. В ней подкупало все – молодость, увлеченность профессией, страсть к жизни и интерес к студентам. Живая, ищущая и очень неспокойная душа. Благодаря этому человеку я открыла для себя литературное редактирование. Не просто открыла, полюбила. Начала чувствовать слово. С этим же человеком у меня связано еще одно воспоминание – знакомство с творчеством Константина Паустовского.

Она умела увлечь студентов, вдохнуть жизнь в скучные академические лекции. Давала списки литературы, но не навязывала, рассказывала о привычных вещах, но заставляла размышлять и искать свое видение. Однажды она нам предложила несколько книг на выбор о редактуре и писательском труде. Это был интересный список: Нора Галь «Слово живое и мертвое», Лев Успенский «Слово о словах», Константин Паустовский «Золотая роза»…

Прозрачным апрельским вечером, возвращаясь домой из университетской библиотеки, я зачиталась «Золотой розой» в трамвае,да так, что проехала свою остановку. В этот день я открыла для себя удивительного, ни на кого непохожего Паустовского. Человека, который не просто знал и любил писательское ремесло, а умело рассказывал о нем, влюбляя в каждое слово.

«Золотая роза» - это концентрированная сыворотка писательского опыта, мастерства и наблюдений. Это окружающая действительность, события, литературные портреты глазами очень талантливого и наблюдательного человека. Это притягательное и непостижимое умение сказать о сложных вещах простыми словами, которые трогают душу. Я уверена, что подлинность искусства, в том числе и литературы, проявляется в простом умении затрагивать за живое. Если такой эффект есть, то автор талантлив, а если нет, то и терять время на него не стоит. Поэтому для меня, как человека глубоко любящего родной язык, Паустовский стал неким откровением, старшим товарищем и нежной литературной привязанностью.

И каждый раз, открывая томик Паустовского и зачитываясь его непередаваемо прекрасными рассказами и повестями, я вспоминаю человека, который меня познакомил с ним. И эти воспоминания для меня очень важны. Это такие зарубки на сердце, без которых моя жизнь не была бы столь наполненной и цельной.